Ноябрь 2017 / Хешван 5778

В краковском гетто

В краковском гетто

Стояла темная ночь на исходе месяца адар 5178 (1418) года. Небо заволокли свинцовые тучи. Первый дождь лился из них, превращая рыхлый снег на улицах города в непролазную жидкую кашу. В воздухе ощущалось слабое веяние далекой, осторожно нащупывавшей путь весны.

Высокая каменная стена, окружавшая еврейское гетто в Кракове, стягивала его, как обруч — бочку. Возле крепко запертых ворот стоял полуразвалившийся убогий домишко. Сквозь закрытые ставни из его окон пробивалась тонкая полоска света. Здесь жил кагальный служка Файвл. Сейчас он сидел вместе со своими домочадцами, собравшимися вокруг стола в ожидании скудного ужина. Дети — четырнадцатилетний черноволосый мальчик с вьющимися пейсами и две малышки — пожирали голодными глазами чугун, в котором варилась картошка. Файвл, худощавый маленький еврей с длинным тонким носом и огромными угольной черноты глазами под густыми нависшими бровями, вынул из кармана бумажный кулек и высыпал из него на стол горсть леденцов.

— Что ж, они тебя неплохо отблагодарили, не пожадничали, — с удовлетворением отметила стоявшая у плиты жена Файвла, худая, как и он, и такая же узкокостная женщина. Она покачала головой, наблюдая за детьми, которые налетели на сласти, словно на богатую добычу.

— А почему бы и нет? Почему бы им не побаловать нас? — сказал Файвл, поглаживая заостренную желтоватую бородку. — На то и господская свадьба. Ну и знатная же свадьба была! Там собрались чуть ли не все краковские евреи, от мала до велика. И уж конечно, знатные господа, старосты, раввины, судьи, все уважаемые евреи города! Все пришли, кто только мог, никто не упустил случая поучаствовать в эдаком празднестве!

— А ребе из Шхале тоже был там?

— Ребе из Шхале, дай ему Б-г долгих дней жизни, и сейчас еще там. Он произносит проповедь перед гостями. Золотые уста у него, настоящий дар Б־жий! Каждое его слово люди глотают, как родниковую воду в пустыне. Мне так хотелось дождаться конца его проповеди! Но я, к счастью, вспомнил, кто я такой: ничтожный слуга общества, убогий бедняк, шамес, задавленный работой,— и пошел домой. В дверях меня приметила сватья, Шейна-Мирьям, праведница, дай ей Б-г здоровья, и не успел я сообразить что к чему, сунула мне в карман кулек с леденцами для тебя и детей. Замечательная женщина, истинная праведница, не зря ее так называют! Я ее поблагодарил от всего сердца и ушел.

Семейство село ужинать. Господские сласти, принесенные отцом со свадьбы, только разожгли у детей аппетит. Файвл пребывал в приподнятом состоянии духа и тихонько мурлыкал веселую мелодию, которую на свадьбе играли клейзмеры, когда жениха вели под хупу.

Внезапно он услышал энергичный стук: кто-то колотил в ворота гетто. Файвл вскочил и, подбежав к окну, распахнул его. Стук донесся еще раз, сильнее.

— Кто это там расступался? — недовольно проговорил Файвл, но в его голосе слышался испуг. — Выйди-ка, Йоселе, к воротам, посмотри, кому там взбрело в голову навестить нас в такой поздний час.

Мальчик выскочил из-за стола и опрометью бросился выполнять поручение отца. Вскоре он влетел в комнату:

— Какой-то еврей просит впустить его в гетто. Он говорит, что прибыл с важным поручением!

— С поручением? — Лицо Файвла скривилось в кислой гримасе. — Наверняка какой-нибудь перекати-поле, нищий бродяга с протянутой рукой. Таких вот типов мне строго-настрого запрещено ночью пускать в гетто. Община будет недовольна. Иди и скажи ему, чтобы поискал себе другое место для ночлега. Пусть приходит утром.

Мальчик кивнул и понесся к воротам. Вскоре, запыхавшись от быстрого бега, он снова вбежал в дом:

— Этот еврей говорит, что он не бродяга. Он прибыл с очень важным поручением от большой еврейской общины к ребе из Шхале! Так он говорит, папа.

— Посланец большой общины? К нашему уважаемому ребе?! — ошеломленно бормотал Файвл. — Беги скорей, открой ворота и приведи его сюда. Да живо — одна нога здесь, другая — там!

Ворота заскрипели, и спустя минуту в дом вошел высокий незнакомец. На вид ему было лет сорок, он был крепкого сложения, широкоплечий, с могучими руками. Посланца звали Шломо Батис, его с особым поручением прислала виленская еврейская община. Шломо рассказал шамесу Файвлу, что община отрядила его к краковскому раввину Моше Ландау по очень важному делу и он должен выполнить поручение немедленно, не откладывая ни на миг.

Файвл заторопился, натягивая капоту, зажег фонарь и вышел со странным посланцем на ночную улицу.

— Не стоит сейчас идти к раввину домой, — сказал Файвл, шагая рядом с незнакомцем.

— Почему?

— Потому что его наверняка нет дома. Наш местный богач, рабби Меир Фольклайш, сегодня выдает замуж свою дочь. Все уважаемые люди города собрались сейчас у него, и реб Моше, да продлятся его годы, конечно, тоже на свадьбе. Я забыл, из какого города ты, говоришь, приехал в Краков?

— Из Вильно.

— Вильно? Да, это большой город, я слыхал. Где он находится, в Валахии или в русском царстве?

Шломо пожал плечами, как бы отказываясь верить в такое вопиющее невежество, бросил на шамеса короткий взгляд, исполненный презрения, и, неожиданно схватив его за лацканы капоты, встряхнул:

— Не может быть! Чтобы еврей не знал, где находится Вильно! Словно это какое-нибудь захолустье, а не столица Великого княжества Литовского, в котором, чтобы не сглазить, уж никак не меньше жителей, чем в вашем Кракове! Какой позор! Просто срам! Неужели тебе не стыдно, Файвл? Еврей, не знающий, где находится Вильно! — возмущенно кричал великан Шломо прямо в ухо маленькому перепуганному шамесу.

— Да откуда же мне знать, — плаксиво защищался Файвл, — ангел с неба, что ли, спустился, чтобы мне рассказать? Я родился в Кракове и всю жизнь здесь прожил, — в смущении продолжал он оправдываться, — и ведать не ведаю, где находится какой-то там Вильно!

— Несчастный ты глупец, простофиля эдакий! — завершил свою тираду богатырь из Вильно и махнул могучей рукой, как человек, пришедший к выводу, что ему совершенно не о чем и не с кем разговаривать.

Между тем они подошли к большим железным воротам в крепкой каменной ограде, и Файвл дважды стукнул в них палкой.

— Кто там? — послышался голос с той стороны.

— Это я, шамес Файвл!

Ворота тотчас отворились, и Файвл со Шломо вошли во двор, самый большой и просторный в гетто. С минуту они шли во мраке по этому двору, пока не приблизились к роскошному господскому дому, окна которого были плотно закрыты ставнями, а двери заперты. Файвл, увлекая за собой гостя, повернул за угол, отворил неприметную дверь, и они оказались в залитом ярким светом зале, где и праздновали пышную свадьбу. Во главе стола сидел почтенный старец, к которому все присутствовавшие обращались с подчеркнутым уважением. Это был большой мудрец рабби Моше а-Леви Ландау, раввин Кракова и его окрестностей.

Двадцать лет назад, когда скончался прежний краковский раввин, рабби Элиэзер а-Хасид, благословенна память праведника, рабби Моше Ландау специально приехал на его похороны, чтобы оплакать усопшего. Когда он собрался вернуться домой, главы общины удержали его, умоляя занять ставшее вакантным место городского раввина. В конце концов рабби уступил просьбам и остался в Кракове, где удостоился всеобщей любви и признания за выдающуюся ученость и праведность.

Шломо, нимало не смутившись, хотел было подойти прямо к раввину, но Файвл удержал его.

— Постой, погоди, литовская твоя башка! — громко зашептал он, придерживая за рукав упиравшегося посланца. — Невежливо будет говорить прямо здесь, разве ты не видишь! Пойдем-ка лучше к нему домой и подождем, когда он вернется со свадьбы. Там и поговоришь.

Шломо в знак согласия кивнул головой. Ждать оставалось совсем недолго: по всему было видно, что веселье подходит к концу и гости вот-вот начнут расходиться.