Ноябрь 2017 / Кислев 5778

У триумфальных ворот

У триумфальных ворот

Всю зиму Хана Юзефович не покидала Врадонье. Поначалу одиночество страшно тяготило ее, но дом требовал забот, к тому же дети находились теперь под присмотром матери, которую все больше занимало их воепитание. Новая прислуга состояла из простых, верных людей, свято хранивших тайну их семьи. Помимо родственников и близких друзей правда была известна лишь руководителям виленской и краковской общин. Обитатели гетто ничего не знали, в их глазах Авраам и Хана по-прежнему оставались презренными выкрестами.

Авраам приезжал домой только на субботу, в течение недели коротая ночи в своем роскошном городском дворце, опустевшем после отъезда семьи. Он рассчитал большинство слуг, просторные помещения были нетоплеными, и королевский казначей старался как можно больше времени проводить на службе. За несколько зимних месяцев ему удалось наладить бесперебойное поступление налогов и таможенных сборов, собрать недоимки, отсрочить платежи по всем займам и даже добиться снижения грабительских процентов на некоторые из них. Он тосковал по дому и детям, жалел Хану, которую обрек на одиночество, и был до глубины души тронут заботами братьев и их жен. Кто-нибудь из семейства Юзефович почти постоянно находился с Ханой во Врадонье, стараясь скрасить ее одиночество в этом медвежьем углу.

Зато по субботам дом наполнялся смехом, весельем, звоном бокалов и запахами вкусных блюд. Братья приезжали со своими семьями, часто бывали тут раввины из Вильно, наведывались и главы общины с женами и детьми. Как правило, мужчин вместе со слугами оказывалось больше десяти, и они могли составить миньян. Тогда в маленькой подвальной синагоге, залитой ярким светом множества свечей, устраивались общественные молитвы. Авраам наслаждался звучанием родных, с детства знакомых канторских мелодий, словами благословений и псалмов, торжественной церемонией чтения Торы. Он заранее предвкушал, как после обильной праздничной трапезы услышит звонкие голоса детей, распевающих субботние гимны, и сам будет петь вместе с ними, вглядываясь в счастливое, спокойное лицо жены. Затем предстоит прогулка по проложенной через зимний лес тропе, среди роскошных заиндевелых сосен и разлапистых елей. Потом он сядет у теплой печи с кем-либо из приезжих раввинов, положив перед собой толстый том Талмуда, и с упоением погрузится в мир мудрости, справедливости и милосердия, раскрывающийся в хитроумных дискуссиях мудрецов. Мужчины будут спорить, горячиться и отстаивать свою правоту, пока не придет время прощаться с субботой. Тогда, после вечерней молитвы, все гости и домочадцы соберутся вокруг стола, Авраам по праву хозяина возьмет в руку серебряный бокал, полный рубинового терпкого вина, и огласит над ним благословения авдалы. В воздухе запахнет ароматом пряностей, вдыхаемых на исходе субботы, ярко разгорится витая свеча о шести фитилях, и Авраам ощутит, как крупица вечности, осенявшая этот день счастливой безмятежностью рая, покидает его умиротворенную душу. Но покидает не навсегда. Через шесть дней упорного труда, привычного лицемерия и вынужденной лжи он снова сможет на время скинуть маску и окунуться в освежающую стихию субботы.

Долго ли так будет продолжаться? Сердце подсказывало Аврааму, что рано или поздно правда выплывет наружу и ему не избежать преследований, может быть, даже мучительной смерти. При мысли о том, что подобная участь ждет и Хану, сердце его болезненно сжималось. Она же, в свою очередь, теперь день и ночь трепетала, боясь за него, благодаря постоянным мыслям друг о друге поеле возвращения в еврейство их любовь расцвела, словно обоим опять было по восемнадцать лет, и ощущение хрупкости их теперешнего счастья лишь обостряло чувства.

Весной, когда солнце высушило дороги, король вернулся из Кракова. Он был зол на шляхту, решителен и полон сил. Призвав Авраама в первый же день по возвращении, он потребовал отчета, остался доволен и не стал слушать сплетни о странном поведении своего министра финансов, упорно избегающего света.

— В конце концов, это его дело, где жить и с кем якшаться. Я не духовник, мне нужны деньги для войны с русским царем, и где он их берет, меня не интересует. Даже если выяснится, что по субботам Юзефович летает верхом на козле на Лысую гору и веселится там с ведьмами, я не стану доносить на него святым отцам. Черт помогает ему или Б-г — главное, чтобы помогал и впредь. За полгода он собрал мне денег на две кампании. Теперь я не стану ждать, когда московиты вторгнутся в Литву, а буду бить их прямо в Московии.

Снарядив полки, Зигмунд быстрыми переходами по едва просохшим дорогам достиг Орши и захватил ее. Русские стянули к городу большие силы, и началась затяжная позиционная война. Она продолжалась все лето, и к осени выяснилось, что ни одна из сторон не получила перевеса. Положение московского царя Василия оказалось все же худшим, поскольку кампания совершенно истощила его казну. В то же время Зигмунд был готов следующей весной возобновить военные действия. Однако в его планы не входило затягивать противостояние, и он с радостью принял предложенный царем мир, попутно выторговав себе несколько городов в Смоленском воеводстве, отнятых московитами у его брата в прошлую войну. Так что король победителем вернулся в Литву, оставив в возвращенных областях свои гарнизоны. Он не тешил себя надеждой, что мир с Моековией окажется прочным, но передышка была как нельзя более кстати. Теперь присмиреют и крымские татары, досаждавшие ему бесконечными набегами, а напуганный притязаниями шведов и русских Тевтонский орден окончательно перейдет под его покровительство.

К своему возвращению король приказал воздвигнуть у въезда в столицу триумфальную арку. От подобных сооружений, построенных в честь побед римских императоров, она отличалась лишь тем, что была сколочена из сосновых брусьев, умело выкрашенных под мрамор.

В день, когда королевская гвардия во главе с самим триумфатором должна была вступить в Вильно, город бурлил, готовясь к торжественной встрече. Улицы были увешаны гирляндами, в окнах домов стояли вазы с цветами, а фасады и балконы дворцов знати были украшены королевскими гербами. Участок дороги перед триумфальной аркой срочно замостили еловыми плашками и застелили коврами. Вечером в городе зажглись сотни огней, по улицам с факелами сновали верховые, возвещая о прибытии короля, и толпы нарядно одетых горожан потекли к арке встречать Зигмунда-победителя.

Каждые десять минут прибывали конные гонцы, сообщавшие толпе у триумфальных ворот о приближении короля. Во главе пышной процессии встречающих гарцевал на великолепном скакуне сам окружной воевода князь Радзивилл. За ним в неровном колеблющемся свете факелов теснились всадники, чье позолоченное оружие и драгоценные перстни сверкали в огнях иллюминации.

Позади шляхты стоял в окружении купеческих старост и цеховых старшин городской голова, а за ним неоглядным морем разливалось скопище людское. Женщины из простонародья толпились вместе с мужчинами, в то время как знатные дамы со своими слугами, пажами и камеристками стояли отдельно, под охраной алебардистов, приставленных к ним начальником городской стражи.

Среди придворных дам была и Хана. Ее сверкающие чернью глаза блестели, ноздри нервно раздувались, она вся буквально трепетала, предвкушая роскошное зрелище. Высокая триумфальная арка вызывала у нее восторг, как и пышные наряды мужчин, гарцевавших вокруг. В толпе вельмож подле князя Радзивилла она пыталась различить мужа, жалея, что у Авраама нет сабли в раззолоченных ножнах и блестящего шлема, украшенного страусовыми перьями. Лишь в одну сторону она избегала смотреть: туда, где позади городского раввина и старейшин общины стояла праздничная, ликующая толпа обитателей гетто. Евреи вышли встречать короля со свитком Торы и драгоценными подношениями, искренне радуясь скорому и успешному завершению войны. Как и всякая война, она сулила евреям одни лишь бедствия — как от рук неприятеля, так и от королевских ландскнехтов, никогда не упускавших случая пограбить «врагов Христовых». Однако на сей раз беда обошла виленское гетто стороной. Король не приказал даже взыскать дополнительные налоги, и потому радость евреев у триумфальных ворот была неподдельной.

Издали завидев короля, толпа с восторженным ревом ринулась вперед, сметая по пути стражу, выставленную для охраны придворных дам. Хана мгновенно растеряла свою прислугу; ее закружило в водовороте человеческих тел и в конце концов прибило к еврейской общине, также охваченной энтузиазмом. Здесь ей, по крайней мере, не грозила опасность быть раздавленной. Хана приободрилась, встала на цыпочки и восторженно замахала рукой, приветствуя короля, который принимал хлеб-соль из рук городского головы. Хана увидела, как ее муж, спешившись, почтительно поклонился королю и что-то сказал ему, — но в этот миг случилось самое страшное: в толпе евреек, окруживших ее плотным кольцом, раздалось сразу несколько пронзительных голосов, изрыгавших проклятья. Хану узнали.

От угроз, выкриков и проклятий Хана почти теряла сознание. В ужасе она не смела ни сопротивляться, ни звать на помощь и лишь умоляла пощадить ее, закрывая лицо от плевков и пощечин. Из груди ее вырвался жалобный стон, который услышал один из королевских гвардейцев, проходивших поблизости в конном строю через триумфальные ворота. Он внезапно сбился с шага и, приподнявшись на стременах, стал озираться вокруг. Как видно, происходящее в толпе еврейских женщин до крайности взволновало его, потому что юный гвардеец круто повернул коня и, самовольно покинув строй, врезался в толпу.

— Вы ли это, пани Юзефович? — изумленно обратился рослый всадник, спешившись, к уже теряющей сознание Хане.

Она судорожно вцепилась в гриву коня, и две сильные руки, подхватив ее за талию, помогли ей усесться боком в высокое кавалерийское седло. Окинув презрительным взглядом разъяренных женщин, продолжавших, стоя поодаль, осыпать Хану градом проклятий, молодой дворянин угрожающе положил руку на эфес сабли. Затем, поняв, как видно, что пугать евреек оружием ниже его достоинства, он взял под уздцы своего коня и решительно двинулся прочь, не отвечая на оскорбления и не оглядываясь. Через несколько минут, выбравшись из шумной толпы горожан, гвардеец обратился к Хане тоном, в котором горечь смешалась с жалостью:

— Они не стали лучше относиться к вам с той поры, как вы вернулись к своей вере. Так зачем же...

Офицер осекся на полуслове, потому что женщина, начавшая было приходить в себя, стала бессильно сползать с седла. Растерянно подхватив ее на руки, поляк озирался в поисках помощи и, никого не найдя поблизости, опустил Хану на землю, не зная, что предпринять дальше. Впрочем, через минуту сознание вернулось к ней, и она открыла глаза. Первым, что Хана увидела, было лицо молодого офицера, обеспокоенное и одновременно обрадованное тем, что сознание вернулось к ней.

— Вы узнаете меня, пани Юзефович? Что с вами? Вам лучше?

— Пан Свентицкий, извините меня... Мне стало дурно... Я напугала вас, простите...

— Позвольте проводить вас домой. Вы можете идти?

Хана с трудом поднялась на ноги, отстранив предложенную Яном Свентицким руку, и зашагала в сторону городской стены. Возле самых ворот ее окликнула камеристка, на зов которой тотчас подбежали искавшие в толпе госпожу лакей и кучер; они бережно усадили Хану в дожидавшуюся ее карету.

Стараясь не выдать обуявшего ее ужаса, Хана дрожащим голосом попросила Свентицкого сопровождать ее домой под тем предлогом, что после пережитого она боится ехать одна. Гвардеец с радостью согласился и, передав поводья своей лошади лакею Ханы, уселся рядом с ней в карете. Кучер щелкнул кнутом, и отличная, в масть подобранная четверка рысаков помчала карету по узким улицам столицы, заставляя возвращавшихся с празднества прохожих вжиматься в стены. Быстрая езда придала Хане немного уверенности, и она наконец смогла унять нервную дрожь.

— Я поражаюсь вашей смелости, пани Юзефович. Вы не побоялись враждебной толпы, зная, каково отношение к вам этих людей, — нарушил недолгое молчание Свентицкий.

— Уверяю вас, я вовсе не так отважна, как вы предполагаете, — ответила Хана, напряженно вглядываясь в лицо расположившегося напротив офицера, хотя в тусклом свете масляного фонаря, теплившегося на передке кареты, она все равно ничего не могла рассмотреть.

Хана лихорадочно старалась понять, что означали слова ее поклонника, из-за которых она лишилась сознания. Была ли это угроза? Предупреждение? Шантаж? Или Ян проговорился о том, что всем и без того уже известно, и дома, в просторном зале перед парадной лестницей, ведущей на господский второй этаж, ее уже ожидают посланцы инквизиции — длиннорукие, в черных рясах, с бритыми головами, готовые схватить ее, мужа, детей и уволочь в свои подземные пыточные норы, откуда путь один: на костер?..

Карета подкатила к подъезду дворца, и привратник выбежал навстречу, чтобы распахнуть дверцу. Ян Свентицкий выскочил первым и подал Хане руку, но та инстинктивно отстранилась, что явно оби-

дело молодого офицера. Тем не менее, когда она пригласила его в дом, он, хоть и после некоторых колебаний, принял приглашение.

Авраам еще не вернулся из королевского дворца, и Хане не с кем было посоветоваться. В честь ее приезда комнаты второго этажа были освещены, и Хана смогла наконец рассмотреть лицо своего спасителя, овладевшего тайной, от которой зависела жизнь всей ее семьи; оно выражало искреннее раскаяние: вероятно, тот казнил себя за опрометчиво вырвавшуюся фразу, повергшую боготворимую им женщину в смятение.

Они уселись в гостиной, и хозяйка приказала подать ужин. За едой, к которой оба почти не прикоснулись, Хана, глядя на Яна своими оливковыми глазами, рассказала ему о том, как оказалась в толпе обитательниц гетто. Молодой человек не знал, как загладить свою оплошность. Наконец, пригубив 60кал белого вина и подкрутив белокурые усы, Ян Свентицкий кашлянул и сказал:

— Вам известно, сударыня, мое отношение к вам и вашему супругу. Клянусь: палач на пыточной скамье не вырвет у меня признания, которое может вам повредить! О вашем возвращении к своей религии знаю я один, и, поверьте, в роду Свентицких не было доносчиков.

Хана глубоко вздохнула. Она была тронута, однако все еще не до конца верила в спасение.

— Но как вам это стало известно? — тихо спросила она, не уверенная в том, что правильно поступает, раскрывая себя. Быть может, влюбленный поляк — коварный агент инквизиции и испытывал ее, дожидаясь именно этого признания.

— Случайно! Поверьте, совершенно случайно! — поспешил заверить ее Свентицкий. — Посудите сами: раз за все время похода я никого не поставил в известность об этом, следует ли вам опа-

саться меня теперь? Поверьте, пани Юзефович, я благодарил Творца за то, что ваша тайна досталась именно мне, а не кому-то другому. Я поклялся хранить ее, и Он уберег меня от пуль и копий московитов. Я был поражен силой ненависти, которую вы вызвали в толпе единоверцев своим появлением, хотя понимаю ее причину. Ведь им, я полагаю, ничего не известно о том, что вы искупили совершенное по отношению к ним предательство. Досада на этих людей и обида за вас побудили меня неосторожным словом выдать тайну, которую я готов был унести с собой в могилу. Должен откровенно признаться, пани Юзефович: ваше тайное возвращение к иудаизму изумило меня своей дерзостью, поскольку никто в Вильно не оказался настолько наивен, дабы поверить, что обращение пана Юзефовича в истинную веру не было связано с его назначением на высокий пост. Я воин и умею ценить смелость. Вы и ваш муж совершили поступок, непонятный мне и, возможно, предосудительный с точки зрения истинного христианина, коим я смею себя считать, но несомненно требующий немалого мужества. Я дал себе клятву не только хранить вашу тайну, но и охранять вас самих. Поверьте, если мне станет что-либо известно об опасности, угрожающей вам, я первый встану на вашу защиту.

Свентицкий стиснул на груди свои тяжелые, огрубевшие в походе ладони и с мольбой посмотрел на Хану:

— Вы не сердитесь на меня больше, милосердная пани? Не повергайте меня в отчаянье, меньше всего на свете я хотел бы внушать вам страх!

Хана склонила голову, силясь скрыть переполнявшее ее чувство благодарности, но молодой поклонник с чуткостью, которая свойственна только влюбленным, уловил перемену в ее настроении. Он расплылся в улыбке и, видя, что Хана изнемогает от усталости, и не желая быть ей в тягость, поспешил откланяться, счастливый и гордый тем, что отныне их соединяет ведомая лишь им обоим тайна.

Но как только за ним колыхнулась портьера, скрывавшая дверь, и Хана осталась одна, ее вновь охватила тревога. Часы давно пробили полночь, от пережитого ее подташнивало, она ощущала сердцебиение, слабость в коленях; при всем этом у нее слипались глаза. Но сейчас Хана не могла позволить себе уснуть. Где Авраам? Почему он до сих пор не вернулся? Король мог задержать его, но Зигмунд сам наверняка утомлен походом и вряд ли будет затягивать празднество по поводу своего возвращения за полночь.

Хана поднялась с кушетки, на которую без сил опустилась сразу, как только вернулась домой, и заметалась по комнатам, будя слуг. Она потребовала вновь заложить карету, собираясь ехать во дворец. Потом, переменив решение, приказала укладывать вещи, чтобы рано утром вернуться во врадоньевский замок, где оставались дети, судьба которых вдруг страшно обеспокоила ее. Внезапно она ощутила сильный голод, но, прежде чем успела утолить его, аппетит сменился отвращением к пище.

Был уже третий час ночи, когда Авраам вернулся от короля. Он был весел, мурлыкал что-то себе под нос и, кажется, отведал славных королевских наливок, рекой лившихся во дворце. Заливаясь истерическими слезами, жена поведала ему обо всем.

Авраам обнял ее и бережно уложил на кушетку, а сам надолго задумался, сидя рядом в неудобной позе и держа Хану за руку, вздрагивавшую в его ладони. Он не сомневался в искренности и благородстве Свентицкого, но одна мысль не давала ему покоя.

— Хана, — осторожно спросил он наконец жену, — он не рассказал тебе, каким образом ему все стало известно?

— Нет. Разве это так важно? Ян сказал, что узнал нашу тайну случайно.

— Это и настораживает меня. Свентицкий вхож в наш дом. Если бы он выслеживал нас, ему, безусловно, многое могло бы показаться подозрительным. Но он не предпринял ничего, чтобы разузнать нашу тайну, не так ли?

Хана приподнялась на локте, с недоумением и тревогой глядя на мужа. Она не понимала, к чему он клонит.

— Я опасаюсь не Яна и не других наших друзей. Я боюсь иного: раз наша тайна случайно стала известна человеку, по счастью, преданному нам, ее так же случайно может узнать и кто-то из наших врагов. И вот тогда мы действительно пропали.

Авраам встал и в тревоге стал расхаживать по просторной гостиной, которую догорающие в шандалах свечи озаряли неровным светом. В этом тусклом освещении его суровое умное лицо показалось Хане состарившимся на много лет. Ей стало до боли жаль мужа, и она впервые ощутила угрызения совести за то, что не удержала его, обуреваемого тщеславием и жаждой богатства, от губительного шага, приведшего теперь их обоих на край пропасти. Вместо этого она лишь поощрила его слабость, потому что тщеславие завладело и ею. Подчинясь ему, она собственными руками толкнула мужа на предательство, грех и позор. Только теперь Хана осознала весь ужас, всю необратимость свершившегося и зарыдала, чувствуя то же самое, что и ее муж в подвале врадоньевского замка, когда, прижимая к сердцу свиток Торы, он с разбитым сердцем молил Всевышнего о прощении.

Авраам подошел к ней и положил ладонь ей на голову. Хана поднялась и, не утирая слез, встала рядом с ним у узкого стрельчатого окна, за которым начинал брезжить тусклый осенний рассвет.

— У нас нет другого выхода, придется оставить все как есть, — глухим надтреснутым голосом обратился к ней Авраам. — Все наше имущество я постараюсь обратить в деньги. Во Врадонье будет стоять наготове карета со всем необходимым — на случай, если нам понадобится срочно покинуть страну. Я приму все меры предосторожности, чтобы первым узнать о том, что мы разоблачены, прежде чем до нас дотянутся руки инквизиции. Для этого мне придется еще больше времени проводить в Вильно и еще меньше бывать с тобой и детьми. Отныне это будет существование, полное страха и подозрений. Вся наша надежда теперь лишь на Того, Кого я чуть было не отверг, прельстившись той жалкой чужой жизнью, какую теперь, против собственной воли, вынужден буду вести, быть может, долгие годы...