Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Шантаж

Шантаж

Тяжелые крепостные ворота отворились, и Авраам вступил под гулкие своды тюрьмы, в казематах которой содержались преступники, ожидавшие королевского суда. Чуть позади него, справа и слева, шагали стражники с длинными алебардами, и Авраам внутренне сжался, представив детей и жену в этом страшном месте.

Начальник тюрьмы, встретивший его у ворот, почтительно поклонился всесильному королевскому казначею и предложил лично проводить его, но Авраам отказался. И вот теперь двое тюремщиков вели его, как водят узников, на свидание с заключенным, угрожающим разрушить хрупкое благополучие семьи Юзефович.

«Было бы непростительной дерзостью с моей стороны молить господина королевского министра о снисхождении, — так начиналось письмо, полное неприкрытой издевки.— Господину королевскому министру надлежало заранее навести справки о человеке, которого он опрометчиво почтил своим доверием и который, как и следовало ожидать, это доверие не оправдал. Теперь, господин казначей, бедный арестант просит вас навестить его в горестном заточении. Не для того, чтобы скрасить тяготы вынужденного одиночества, — страдалец ожидает от вас своего скорейшего освобождения. Этого необходимо добиться во избежание последствий, способных ужаснуть всякого, кто так же, как господин королевский казначей, понимает, о чем идет речь».

Авраам сознавал, что, идя на свидание с человеком, написавшим подобное письмо, он практически разоблачает себя, и все же вынужден был решиться на это. Теперь, шагая по длинному тюремному коридору, он уже видел себя узником, закованным в цепи. Бежать! — такова была первая мысль, пришедшая ему в голову по прочтении послания. Но это означало бы выдать себя с головой инквизиции, которая, похоже, расставила ему сети и ждет, когда он, обезумев от страха, угодит в них. Но вдруг письмо послано обычным шантажистом, за которым никто не стоит? И Авраам решил ветретиться с его автором.

...Алебардисты остановились перед низкой дверью, окованной железом, и один из них заскрежетал ключом в ржавом замке. В лицо Аврааму ударил запах сырости, плесени и нечистот. В полумраке подземелья он поначалу не различил заключенного, пока тот не поднялся с груды лохмотьев в углу.

— Милости прошу, — сказал он, указывая на полусгнившую колоду, служившую ему сиденьем. Авраам знаком отпустил тюремщиков; те вышли и заперли камеру снаружи. Узник оглядел посетителя, прищелкнул языком, как бы отдавая дань восхищения его изысканному наряду, и вдруг обратился к нему на чистом еврейском языке:

— Рад видеть вас здесь, реб Авраам. Ну, как вам нравятся мои апартаменты? Ручаюсь, у себя в замке вы свили более уютное гнездо.

...Станислав Ошейко явился к Аврааму около года назад, когда тот проводил фискальную реформу, заменяя откупщиков королевскими чиновниками. Открытое лицо Ошейко, его насмешливые и умные серые глаза понравились Аврааму. Претендент на должность представил ему рекомендательное письмо от князя Сапеги, у которого тот был управляющим. Князь характеризовал его как расторопного и знающего человека и огорчался его уходу, причиной которого, по словам самого Ошейко, послужило желание перейти на государственную службу, сулившую карьеру и успех. Авраам проэкзаменовал кандидата по математике и бухгалтерии, нашел его пригодным к работе и назначил казначеем налоговой управы Смоленска.

Когда они прощались, Станислав Ошейко пообещал исправно присылать отчеты. Обещание свое он исполнил, и письма смоленского казначея всегда радовали Авраама толковым изложением дел и приятным остроумным стилем.

Прошло уже более трех лет с той памятной ночи после возвращения короля из похода, когда грозная тень разоблачения впервые нависла над домом Юзефовича. С той поры он был вдвойне осторожен. Прислуга в его врадоньевском замке состояла из людей, преданных ему всей душой. Круг его близких друзей не расширялся, а их визиты теперь проходили в глубокой тайне. Тем не менее король время от времени показывал Аврааму анонимные доносы, в которых казначей обвинялся во всех смертных грехах, среди прочего и в том, что тайно исповедует иудаизм. Однако нигде в этих доносах не упоминался замок Врадонье, и все они обличали столь глубокое невежество кляузников, что абсурдные обвинения вызывали у короля лишь приступы смеха, в паузах между которыми Зигмунд смаковал предложения проверить, не прячет ли королевский казначей в своих пышных панталонах хвост, а в лакированных башмаках — козлиные копыта.

Авраам приложил все усилия к тому, чтобы король был доволен его работой, и добился своего.

Состояние государственных финансов укрепилось настолько, что Зигмунд почти перестал интересоваться ими, привыкнув к тому, что ему не о чем беспокоиться. Он защищал своего министра от яростных нападок завистников, утверждавших, что политика казначея обогащает только евреев, а христиан разоряет.

— Главное, чтобы Юзефович обогащал меня! — неизменно отвечал король. — А вместе со мной пусть богатеют и евреи. Мне это на руку. Они накопят за зиму сала, а, когда начнется война, мы с них его спустим. Таково простое, но мудрое правило обращения с врагами Христовыми, — назидательно поднимал палец Зигмунд, — и ему должен следовать всякий разумный государь. Вы напрасно порочите моего христианнейшего министра, господа!

Аврааму удалось обратить в золото большую часть своего сильно возросшего за последние годы состояния, и с помощью братьев он начал понемногу переводить деньги в Константинополь. Все чаще название этого города звучало в их домашних беседах во Врадонье. Хана теперь мечтала поскорее покинуть Вильно и уехать из страны из-за вечного страха за судьбу мужа и детей. В Оттоманской империи нашли убежище от пыточных застенков и костров инквизиции множество еврейских семей, насильно обращенных в христианство в Испании и Португалии. Султан покровительствовал иноземцам, обогатившим его государство благодаря знанию ими многих наук и ремесел, развивавшим торговлю и мореплавание.

Многие из беглецов переселялись в Эрец Исраэль. Оттуда доходили волнующие слухи о кабалистах Цфата, проникших в сокровенные тайны Торы, о благочестивых жителях святого города Иерусалима, число которых постоянно росло...

Положение Авраама при дворе становилось год от года все прочней, и он был уверен, что успеет покинуть страну, узнав о грозящей опасности.

И вот это письмо, повергшее его в смятение! Оно было составлено так, что представлялось невозможным оставить его без внимания, и в то же время любая его реакция играла на руку пославшему, подтверждая обоснованность туманных намеков. Но быть может, это лишь отчаянная попытка шантажа со стороны низкого, но хитрого человека, понимающего, что ему нечего терять?

Станислав Ошейко, как выяснилось, обманывал своего начальника более полугода, ведя двойную бухгалтерию и подтасовывая отчеты. Всего за несколько месяцев он несказанно обогатился, и если бы ревизор, негласно посланный в Смоленск Авраамом, начавшим в конце концов подозревать неладное, не вывел его на чистую воду, то после одного единственного года «преданной службы» королю Ошейко до конца жизни остался бы весьма обеспеченным человеком.

Узнав о его мошенничестве, Юзефович пришел в ярость и приказал в ожидании суда заточить проходимца в подземелье. Лишь тогда ему пришло в голову послать Сапеге запрос о его бывшем управляющем, и оказалось, что князь год назад рассчитал Ошейко в твердой уверенности, что тот его обокрал, хотя он и не смог это доказать. Рекомендательное письмо, запечатанное настоящей печатью князя, оказалось подделкой.

...Ошейко с глумливой вежливостью подвинул колоду навстречу высокому гостю, но тот остался стоять. Авраам не в силах был выдавить из себя ни слова, не зная, на каком языке обращаться к Станиславу Ошейко. Откуда тот мог знать идиш? Внезапно в голове Авраама мелькнула догадка: Ошейко — выкрест, такой же, как он сам! Так вот с какой стороны Небеса обрушили на него возмездие! Мерой за меру воздается ему! Он ощутил, как жгучая ненависть к негодяю вскипает в его крови.

— Да, как вы, должно быть, уже догадались, я в прошлом тоже еврей, — ухмыльнулся Ошейко. — Этим, вероятно, объясняется то взаимное расположение, которое мы с вами почувствовали при первой встрече. Мы и теперь зависим друг от друга. Я, безусловно, всецело в вашей власти, но и вы— в моейт- Что вам угодно? — сдавленным голосом осведомился Авраам, всеми силами пытаясь не выдать своих истинных чувств этому опасному хищнику, следившему за каждым его движением.

— Мне угодно выйти отсюда на свободу.

Ошейко замолчал, испытующе глядя на Юзефовича. Затем присел на низкую колоду, опустив голову и обхватив себя за плечи. На вид ему было лет сорок, но, вероятно, в действительности он был старше.

— Холодно... Холодно здесь и сыро. Я страдаю, разве вы не видите, реб Авраам? Освободите меня, я вам еще пригожусь.

— Суд решит вашу участь, милостивый государь, — как можно более твердо ответил Авраам. — Довольно с вас и того, что при своей занятости я нашел время вас посетить. Что означают те смутные угрозы, которые вы осмелились высказать в мой адрес?

— Будто вы не знаете, — грустно улыбнулся заключенный.

— Не знаю, — глядя ему прямо в глаза, по польски ответил Авраам.

— В самом деле? — поднял голову Ошейко. — Тогда что же привело вас сюда, господин королевский казначей? — насмешливо спросил он.

— Уж никак не сочувствие к вам. Вы пытаетесь обращаться со мной как человек, обладающий надо

мной властью. Какие у вас основания для этого? Чем вы можете подкрепить свои угрозы?

— Вас не зря так уважали наши бывшие единоверцы, — с издевательским восхищением привстал со своей колоды Ошейко. — В вас действительно что-то такое есть. Даже я чувствую нечто вроде робости перед вами. Вы великий человек, реб Авраам. Если бы я не держал вас так крепко в кулаке, то испытывал бы в вашем присутствии страх Б-жий.

Авраам круто повернулся и, ни слова не говоря, направился к двери. На его лице Ошейко не смог прочитать ничего, кроме отвращения.

— Постойте! — позвал он Юзефовича другим, просительным голосом.

Авраам остановился.

— Мы с вами товарищи по несчастью. Меня ожидает каторга. Сжальтесь надо мной, остановите мое дело.

— Это не в моей власти, — сухо отрезал Авраам.

— В вашей.

— Зачем же мне ходатайствовать за вас? Чтобы в будущем вы получили повод меня шантажировать?

— Из милосердия, реб Авраам.

— Письмо, присланное вами, обличает его автора как негодяя, которому чужды сострадание и честь. Вы знаете, как уязвим человек в моем положении. Каждый католик готов оклеветать нового христианина, а инквизиция склонна больше доверять доносам, чем оправданиям. Итак, если вы ищете моего участия, извольте объяснить, что вам известно.

— Не будьте так жестоки ко мне. Помогите бывшему единоверцу бескорыстно, как положено истинному христианину.

— Я задал вопрос и жду ответа.

— Неужели вы не знаете его, господин министр?

— Я хочу услышать его от вас, Ошейко. Чем вы осмеливаетесь мне угрожать? В чем готовы обвинить меня?

Некоторое время оба в полутьме яростно сверлили друг друга глазами. Лицо Юзефовича выражало такую недвусмысленную угрозу, что заключенный отвел взор.

— Мы с вами оба выкресты, — равнодушно сказал он наконец. — Меня осудят, а позор ляжет на вас. Будут говорить, что вы берете на королевскую службу мошенников одной с вами породы. В ваших интересах освободить меня, господин Юзефович.

— И это все?

— Все.

Авраам почувствовал такое облегчение, будто огромный груз свалился с его плеч.

— Вы правы. Суд над вами может скомпрометировать меня, и я приложу все усилия, чтобы вытащить вас отсюда. Затем вы должны будете бесследно исчезнуть. Прощайте.

Авраам постучал в дверь и вышел, предводительствуемый алебардистом. Вновь загремел замок, и Ошейко остался в одиночестве. Он подошел к запертой двери и ударил по ней кулаком:

— Исчезнуть бесследно? Ну уж нет, господин королевский казначей! Вам не удастся так легко отделаться от меня! Я знаю, что вы замыслили. Здесь ли, в тюрьме, или на воле, но вы найдете случай свести со мной счеты. Такие, как вы, не сдаются — в чем в чем, а в этом вы сумели меня убедить. Но мне известны не только ваши намерения. Я знаю, что вы проделываете в своем замке Врадонье, господин королевский казначей!

,..Тюремный священник склонил над жалким ложем умирающего свое доброе лицо, багровое от чрезмерного пристрастия к горячительным напиткам и иссеченное множеством мелких старческих морщинок. Заключенный дышал ровно и глубоко — вероятно, перед смертью ему, как это часто бывает, ненадолго сделалось лучше. Святой отец осторожно тронул узника за плечо, но это не помогло — тот крепко спал. Постояв некоторое время в раздумье посреди камеры, священник громко кашлянул, а затем стал теребить спящего. Тот испуганно сел на своем ложе, потирая заспанные глаза.

— Я пришел исповедать и причастить тебя, сын мой. Надзиратель сообщил мне, что ты совсем плох и просишь помочь подготовиться к дальней дороге. Но я вижу, что Всевышний сжалился над тобой и тебе стало легче,— доброжелательно разглядывая узника, добавил священник, усаживаясь на деревянную колоду, заменявшую табурет.

— Положение мое безвыходно, святой отец,— ответил ему заключенный, — и я действительно молил о причастии. Со мною собираются свести счеты, и с минуты на минуту я ожидаю прихода наемных убийц!

— Здесь ты под надежной охраной его величества, сын мой. Только суд может решить твою участь. Уповай на милосердие Спасителя и твоего короля. Я буду молиться вместе с тобой.

— О нет, святой отец! Я ни в чем не виновен, и все же мне нет спасения. Могущественный вельможа задумал погубить меня, и мне не уйти от его руки!

Священник испуганно перекрестился:

— Б-г с тобой, сын мой! Возможно ли это?

— Вот, и вы не верите мне, святой отец! Я погиб, погиб!..— заливаясь слезами, воскликнул узник.

Священник почувствовал жалость к несчастному:

— Кто же угрожает тебе, сын мой? Назови мне его имя, и я сообщу его начальнику тюрьмы? Я попрошу, чтобы к тебе никого не пускали.

— О, это сам дьявол!.. — в страхе зашептал заключенный. — Он умеет проникать сквозь стены, его ничто не остановит. Начальник тюрьмы! Разве простой служака в силах воспрепятствовать замыслам всемогущего вельможи, правой руки самого короля!

Священник почувствовал, как холодок страха пробежал по его спине. Узник глядел на него с мольбой и отчаянием.

— Спасите меня, святой отец! Вы один можете меня спасти! У меня есть важное сообщение для главы Священного трибунала. Я владею тайной одного высокопоставленного лица, касающейся нашей святой церкви. Лишь инквизиция способна вырвать меня из рук этого чудовища, этого омерзительного двуличного дьявола, этого губителя христианских душ!

От ужаса у священника затряслись руки, и он молитвенно сцепил их на груди.

— Чем же я могу помочь тебе, сын мой? — непослушными губами залепетал он, пятясь к двери камеры. — Я всего лишь бедный пастырь. У меня нет ни власти, ни могущества. Я лицо духовное и не могу становиться на пути сильных мира сего. Ты чем-то заслужил гнев высокопоставленного вельможи, сын мой, мне искренне жаль тебя, но...

Заключенный с досадой взглянул на перепуганного священника и бросился к его ногам с протяжным горестным воплем.

— Не покидайте меня в несчастье, святой отец! — рыдал он, обнимая ноги топтавшегося у двери старика и не давая тому сойти с места.— Спешите, поторопитесь же припасть к порогу Священного трибунала! Возопите, взывайте о вызволении невинной христианской души из лап коварного вероотступника!

— Хорошо, хорошо, сын мой! Я уже иду, уже бегу, — вырывался священник, страстно мечтая лишь об одном: поскорее выбраться из камеры.

— Убийцы могут нагрянуть в любое мгновение! Не медлите, отче, заклинаю вас! — с отчаянием и страстной надеждой напутствовал узник святого отца, совсем потерявшего голову от страха, жалости и растерянности.

Выскочив из камеры и хлопнув кованой дверью, которую надзиратель тут же вновь заложил засовом и запер на замок, старик, задыхаясь, побежал по коридору, пересек крепостной двор и, выйдя из ворот, помчался во дворец архиепископа. Увидев взволнованное, перепуганное и потное лицо священника, секретарь тотчас пропустил его в кабинет своего патрона.

Через два часа спешно доставленный из камеры, вымытый в бане и переодетый в поношенное платье с чужого плеча Станислав Ошейко давал показания перед Священным трибуналом инквизиции Королевства Польского и великого княжества Литовского. Скрипя гусиным пером, секретарь быстро записывал его показания. Заключенный рассказал, что генеральный казначей королевства, прознав о том, что он, Ошейко, — крещеный еврей, возвел на него навет и бросил в тюрьму, чтобы добиться от своего подчиненного тайного возвращения в иудейство.

Королевский казначей, по словам Ошейко, собственной персоной навестил его в камере и пригрозил, что в случае отказа его ждет виселица. В полной уверенности, что ему удалось запугать бывшего единоверца и принудить его исповедовать иудаизм, министр открыл Ошейко свою тайну: в уединенном замке Врадонье он со своими близкими соблюдает иудейские обряды и по наущению старейшин еврейской общины столицы строит хитроумные козни, благодаря которым христиане разоряются, а его истинные единоверцы обогащаются. В этом королевскому министру помогают доверенные лица, которых он навербовал среди чиновников казначейства. Взамен на тайное возвращение в иудейство и помощь в ограблении христиан всемогущий министр сулил Ошейко всяческие блага, от имени старейшин общины обещая щедрые дары, а от себя — быстрое продвижение по службе. Однако, будучи ревностным христианином, Ошейко пренебрег угрозами и посулами соблазнителя, и тот покинул его в гневе, приказав начальнику тюрьмы никого не допускать к заключенному, не передавать от него писем и даже не разговаривать с ним. Ошейко тщетно просил надзирателей позволить ему подать жалобу в Священный трибунал — над ним сжалились лишь тогда, когда несчастный узник, ощутив приближение смерти, стал молить их допустить к нему священника, чтобы исповедаться и причаститься.

Перечитав показания заключенного, архиепископ, ввиду важности дела лично председательствовавший в трибунале, с сомнением покачал головой и приказал вывести Ошейко. Пожевав старческими губами, он обратился к настоятелю церкви святого Бернара, сидевшему справа от него:

— Сдается мне, святой отец, что в показаниях этого мошенника нет ни слова правды. Однако в любом случае необходимо проверить их. Если выяснится, что Юзефович действительно навещал негодяя в тюрьме, что само по себе уже в высшей степени странно, и к тому же распорядился изолировать его от внешнего мира, как утверждает этот пройдоха, мы начнем негласное расследование. Немедленно пошлите секретаря Священного трибунала выяснить этот вопрос и нынче же доложите мне. Если окажется, что Ошейко лжет,— верните его в тюрьму.

— А если он сказал правду? — с надеждой спросил у его преосвященства настоятель, недолюбливавший Юзефовича.

— Тогда я не завидую нашему дорогому пану Аврааму, — со вздохом ответил архиепископ, явно не желавший лишаться умного и образованного собеседника, сведущего в вопросах еврейской религии, которая вызывала у архиепископа живой интерес.

Обвинения Ошейко в адрес королевского казначея, похоже, подтверждались. Оживший после заключения в подземелье, тепло одетый, хорошо накормленный и обнадеженный обещанием полного королевского помилования, он продолжал давать показания перед судьями Священного трибунала, во главе которого стоял отец Валент, настоятель церкви святого Бернара, которому архиепископ поручил завершить дело.

Итак, выходило, что Ошейко не лгал. Странный визит Юзефовича в тюрьму, его уединенный образ жизни, регулярные исчезновения из Вильно по пятницам и явное пренебрежение обязанностями христианина— все эти факты нашли свое объяснение. Плохо было лишь то, что обвинения в злоупотреблениях, выдвинутые против Ошейко, явно не были надуманными. Однако из королевской канцелярии сообщили, что министр финансов подал на высочайшее имя прошение о прекращении дела и высылке Ошейко за пределы королевства и лишь срочный отъезд короля из столицы помешал дать прошению ход. При всем том собранных свидетельств явно было недостаточно, чтобы требовать у светских властей выдачи трибуналу второго лица в королевстве, не говоря уже о том, чтобы пытать его. Нужно было поймать преступника с поличным, а он был очень осторожен.

Слежка, установленная за его столичным дворцом и замком Врадонье, показала, что министр не прервал сношений с бывшими единоверцами. Однако и это не могло служить доказательством, ибо богатые виленские евреи вели дела с казной, брали на откуп государственные промыслы и таможни. Среди них были и родственники Юзефовича, и вообще в Вильно, после памятного изгнания литовских евреев королем Александром, осталось множество выкрестов, продолжавших, несмотря на строгие запреты, торговые операции с евреями. Новый король на недостаточную преданность выкрестов католической церкви смотрел сквозь пальцы, и Священному трибуналу приходилось с этим считаться. Следствие велось уже больше двух недель, и было похоже на то, что собрать достаточно улик для привлечения могущественного вельможи, любимца и правой руки короля к суду инквизиции не удастся. Об этом отец Валент сообщил с грустной улыбкой главному свидетелю по делу— Ошейко, собираясь вскоре возвратить его в тюрьму.

Услышав об этом, свидетель разрыдался и признал, что выдумал все с единственной целью: избавиться от заслуженного наказания. Но о том, что Юзефович тайно исповедует иудаизм, ему достоверно известно из подслушанного разговора двух попутчиков, вероятно слуг или родственников королевского казначея. Они говорили по-еврейски, не подозревая, что спутник понимает их. Имен их Ошейко не знал и особого значения пробудившимся в нем подозрениям тогда не придал, не имея в том корысти.

Этот новый оборот дела заставил отца Валента задуматься, поскольку окончательно укрепил в нем уверенность в том, что вельможа, по делу которого ему было поручено вести тайное дознание, действительно вероотступник и от него, возможно, протянется нить к другим богатым выкрестам, которых, благодаря опрометчивой политике покойного короля, развелось в столице как собак нерезаных.

— И все же вашим утверждениям недостает доказательств, сын мой, — сокрушенно обратился он в конце концов к Станиславу Ошейко, как бы колеблясь в решении его участи. — Что касается меня, то я вам верю. Однако войдите в мое положение: речь идет не о каком-то рядовом мытаре вроде вас, а о министре. Ну, допустим, мне удастся убедить архиепископа, и его преосвященство испросит у короля ордер на арест его любимца. Конечно, архиепископу король не сможет отказать. Мы подвергнем Юзефовича пытке, а он станет все отрицать...

Ошейко недоверчиво усмехнулся.

— Уверяю вас, такое возможно. Поверьте опыту священной инквизиции. Так что же произойдет в случае, если господин королевский министр станет упорствовать? Ведь никаких прямых улик вы нам не представили. Не знаете, что бывает в подобных случаях? Так я вам объясню: закон предписывает пытать доносчика. Вы уже однажды сознались, что безосновательно оговорили Юзефовича. Что же удержит вас от второго подобного признания, сын мой? Не та ли неудобная поза, которую вам придется принять на дыбе? — Тут святой отец сочувственно посмотрел на посеревшего от страха свидетеля, по щекам которого градом катил пот. — И вот окажется, — он назидательно поднял свой холеный палец, — что по вашему наущению Священный трибунал приказал пытать невинную жертву, преданного министра его величества, хорошего христианина и доброго друга его преосвященства. О том, что будет в этом случае с неким выкрестом по фамилии Ошейко, лучше не говорить. Но виноватым вместе с вами окажусь и я.

Отец Валент выдержал долгую паузу и добавил:

— Думайте, сын мой, думайте, как избежать позорной смерти от рук палача. Вот наши сыщики доносят, что возы с всевозможным скарбом и провизией прибыли в загородный дом Юзефовича. Одновременно в замке идет то ли ремонт, то ли большая уборка. Что это может означать, по-вашему?

Председатель трибунала не видел, как в серых глазах свидетеля испуг сменился радостью. Ошейко лихорадочно потер ладони и засмеялся истерическим смехом висельника, вынутого из петли:

— Святой отец, приближается еврейская Пасха! Я знаю, как застигнуть Юзефовича с поличным!