Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Суд

Суд

Утром, когда община завершила утреннюю молитву, синагогальный староста поднялся на возвышение, на котором читают Тору, похлопал ладонью по столу, призывая всех к вниманию, и в наступившей тишине огласил распоряжение раввина:

— Господа! Руководитель нашей святой общины, господин и учитель наш, рабби Моше Ландау, да продлит Всевышний его дни и исполнит их благом, созывает всех кагальных старост и знатных людей города на совет в связи с важным делом, не терпящим отлагательства. Совет состоится после полудня в его доме.

Тотчас у восточной стены синагоги, где находятся самые дорогие места, принадлежащие почтенным отцам города, вспыхнули и заметались приглушенные шепотки. Богатые и ученые члены совета были ошеломлены необычным заявлением городского раввина и обменивались удивленными восклицаниями, недоуменно пожимая плечами и разводя руками. В толпе простонародья, сгрудившегося в центре синагоги и возле дверей, образовались гомонящие водовороты. Они втягивали все новых и новых ораторов, которые высказывали всевозможные догадки относительно события, побудившего раввина общины созвать у себя необычное собрание. Воображение подсказывало самые невероятные предположения, среди которых новый крестовый поход и вторжение в Святую Землю краснолицых израильтян казались наиболее правдоподобными.

Сразу после полудня в зале суда собрался совет. Знаменитые ученые и признанные знатоки Закона сидели вокруг длинного стола, покрытого бархатной скатертью с серебряным шитьем. Прочие члены совета стояли вокруг, за спинками кресел, в которых расположились мудрецы Торы. Во главе собрания восседал сам раввин Моше Ландау.

— Господа! — обратился он к собравшимся. — Всем вам известно имя Авраама Йоселса из Вильно, не так ли?

По залу пробежал тихий шепот. Члены совета согласно закивали головами: в Кракове это имя было известно всем, как и повсюду в Польше.

— Я не сомневался в том, что все знают его, — заметил раввин, — в Литве, Богемии и Польше трудно найти другого столь же прославленного еврея. Но я знаком с ним лучше, чем кто бы то ни было, ибо Авремл вырос у меня на глазах; я воспитывал его, держал на коленях... — Тут голос раввина задрожал и на миг прервался. — Я учил его Торе и заповедям, наставлял творить добро и благочестиво вести себя. В то время я был раввином города Бриска. Но и расставшись мы продолжали переписываться. Авраам задавал мне вопросы, и я отвечал ему. Правда, вот уже десять лет как переписка наша прервалась. Я объяснял это тем, что для евреев Beликого княжества Литовского настали тяжелые времена, но не представлял себе, насколько близок к истине!.. — горестно воскликнул раввин. — Я всегда утешал себя надеждой, — продолжал он после недолгого молчания тихим, ослабевшим голосом, — когда-нибудь увидеть Авремеле великим раввином и признанным мудрецом, вождем рассеянного в изгнании еврейства, который соберет народ вокруг нашей святой Торы. Ибо он был безмерно одарен, предан Учению, отличался примерным поведением и небывалым усердием. А как рвался он помогать людям! Я был уверен, что у моего воспитанника золотое сердце, и любил его как сына, больше всех своих учеников! А теперь, господа, — голос раввина вновь окреп, хотя бесконечная печаль звучала в нем, — выслушайте злую весть, и возблагодарим Праведного Судью, дарующего рабам Своим тяжелые испытания. Авраам Йоселс... — Рабби не смог продолжать, ибо язык перестал слушаться его. Слабым движением руки он подозвал одного из старост общины, протянул ему полученное накануне письмо и велел читать, а сам жалко сгорбился в кресле, прикрыв лицо руками как человек, сгорающий от стыда.

— «Святой общине славного города Кракова; господину и учителю нашему раввину Моше Ландау, да продлит Всевышний его годы, — начал читать староста, покраснев от волнения. — Да будет известно господину и учителю, что Сатана раскинул сети у ног нашего великого ученого, прославленного мудреца, знаменитого^ своим благочестием и богатством, рава Авраама Йоселса, литовского гения Торы. И настолько далеко зашло дело, что сей искушаемый сын многострадального народа нашего стоит на грани вероотступничества и, кажется, готов обречь душу свою на отсечение от Всевышнего. Пусть не останется скрытым от глаз господина и учителя нашего: его ученик намерен креститься. Посему святая община сынов Израиля стольного града Вильно вопиет к раввину Моше Ландау, светочу Торы и Израиля, чья любовь и близость к упомянутому ученику его известна: да возьмет на себя рабби благородный труд и соизволит приехать в Вильно, чтобы пустить здесь в ход всю силу своего влияния на ученика, дабы удержать его от греховного помысла — намерения предать веру отцов. Подписано главами святой виленской общины, в том числе братьями вышеупомянутого Авраама Йоселса, Михаэлем и Ицхаком Юзефовичами», — упавшим голосом закончил староста и, осторожно сложив письмо, положил его перед раввином.

Содержание послания произвело на всех ошеломляющее впечатление. Члены совета не хотели верить своим ушам, но подписи глав виленской общины и двух братьев любимого ученика рабби Моше свидетельствовали, что сказанное в письме — правда. Казалось невозможным, чтобы краса и гордость Израиля, образец благочестия и светоч Торы мог пасть так низко. Было от чего прийти в замешательство. Члены совета, один за другим, склоняли головы и закрывали лица руками, присоединяясь к скорби своего духовного наставника.

— Господа мои! — послышался надтреснутый, измученный голос раввина Ландау. — Я не видел бы особой беды для всех нас, если бы какой-то нищий голодранец, бездарный невежда или даже двое, снедаемые корыстью или одержимые злобой, решили оставить нашу святую веру и переметнуться в стан врага. Существование нашего народа и его святой Торы не было бы в опасности. Напротив: когда какая-либо часть тела начинает загнивать, полезно отсечь ее или вырезать, это убережет от болезни весь организм. Вероотступник подобен гниющему органу, и не надо жалеть о нем. Чем раньше он заявит о своем выходе из святого общества Израиля, тем меньше вреда нанесет ему изнутри... Но в нашем случае речь идет о другом, и я надеюсь, вы понимаете это, ибо вам известно, кем был Авраам Иоселс для всех евреев Польши. Он был не только выдающимся и богобоязненным ученым, знатоком Торы, человеком высоких достоинств. В груди его всегда билось благородное сердце, полное любви и сострадания к нашим преследуемым братьям, ко всему народу Израиля. Разве не он заступался и ходатайствовал за нас перед сильными мира сего, перед высокопоставленными угнетателями? Где бы над нами ни нависала угроза, мы тотчас слали ему призыв о помощи. И он являлся во всем могуществе своего благородства, деньгами и посулами смягчал угрозу, пускал в ход свои связи и влияние при дворах владык и не раз, и не два спасал преследуемых сынов Израиля. Он был нашей надеждой и опорой, и на него мы уповали, моля Всевышнего о защите. И такой человек собирается оставить наш народ, переменить веру! Ясно, что этот его шаг не пройдет бесследно. Он ухудшит положение всей польско-литовской общины, будет иметь для всех нас самые плачевные последствия. Боюсь, существование в этой стране станет для нас нестерпимым.

Подавленное настроение не оставляло присутствующих. Последние слова раввина, казалось, отнимали всякую надежду. Раздавались голоса: «Да смилуется над нами Всевышний!»

— Я призвал вас на это совещание, — собравшись с силами, продолжил раввин Ландау, — чтобы сообщить вам о постигшем нас и наших братьев несчастье. Тучи сгущаются над нашими головами. Я прошу у вас, глав святой общины Кракова, столицы Королевства Польского, дозволить мне покинуть общину и отправиться в Вильно. Там я употреблю все, что еще сохранилось от моего влияния, на то, чтобы удержать своего бывшего ученика от гибельного для него и для всех нас шага. Быть может, Всевышний придаст моим словам силу убеждения и несчастный одумается.

— Да пошлет вам Г-сподь удачу и благословение во всем, что вы задумаете! — в один голос откликнулись члены совета.

Этим решением завершилось собрание в доме раввина. Присутствовавшие объединились для совместной послеполуденной молитвы и по завершении ее разошлись, вдохновленные забрезжившей надеждой. А престарелый раввин немедленно начал приготовления к дальней и трудной дороге.

Пренебрегая опасностью, он выехал из ворот гетто в тот же день, как только стало темнеть. Сидя в глубине кареты и слушая, как возница погоняет лошадей, Моше Ландау думал о том, как вырвать из лап скверны своего ученика, которого он по прежнему любил. В небе зажглись первые звезды, и старый еврей обратился ко Всевышнему с пламенной молитвой.