Ноябрь 2017 / Кислев 5778

На краю пропасти

На краю пропасти

Хана сидела с пяльцами в угловой комнате верхнего этажа, пытаясь занять себя любимой работой: вышиванием фамильного герба семейства Юзефович, которым уже были украшены парадные скатерти и портьеры в доме, а теперь наступил черед бархатного чехла, в котором хранились тфилин мужа. В комнате было холодно, обычно она пустовала, но отсюда, сквозь ряд узких заостренных окошек с бронзовым переплетом, был виден поворот, из-за которого на Немецкой улице, где стоял их дом, должна была показаться карета, возившая мужа во дворец.

Хана волновалась, хотя поводов для беспокойства, казалось, не было никаких. Король испытывает расположение к Аврааму, об этом все знали. Они старые знакомцы: в ту пору, когда Зигмунд был еще наследником престола, главный королевский откупщик, в доме которого жили тогда впятеро больше людей: родственники, гости, прислуга— и комнат вечно не хватало, не то что теперь, когда дом выглядит нежилым, — всеми силами старался завоевать расположение будущего монарха. И это ему удалось, как удавалось все, за что он брался. Хана подумала, что ее отец был прав: ей повезло с мужем. Но в последнее время что-то сломалось в ее размеренной, спокойной (Авраам умел позаботиться о семье, несмотря на частые переезды) и в общем-то счастливой жизни. Вернее, сломалось что-то в жизни мужа, а она ощущает это своим женским чутьем, хотя не может толком понять, что именно. Вот он бьется, заводит новые связи, восстанавливает старые светские знакомства... А все равно здешней знати они не ровня, несмотря на свой самодельный герб, и это стало совершенно очевидно. Авраам страдает, он уже не так молод и не может не понимать, что при всех его знаниях, уме, энергии и отменных манерах печать позорного происхождения никогда не позволит ему занять то положение в обществе, какого он заслуживает.

Она оборвала нитку и досадливо закусила губу. Мягко переваливаясь по немощеной улице, из-за угла выкатила неуклюжая наемная карета, запряженная парой гнедых. Собственного экипажа, с гербами на дверях и лакеями на запятках, у них, видимо, никогда не будет. Община запрещает своим членам всякую показную роскошь, опасаясь зависти христиан. Что ж, они правы. Бедные, бедные соплеменники, забитое, робкое племя...

Отложив пяльцы, Хана вышла навстречу мужу, но, уже спускаясь по лестнице, услышала медленно удалявшиеся шаги, напоминавшие поступь тяжело больного человека. Дверь его кабинета заскрипела и закрылась. Хана остановилась возле нее в тревоге, не смея зайти. Она загодя позаботилась о том, чтобы Авраама ожидал внутри слуга с домашней одеждой, занесла туда воду для умывания, блюдо с бисквитами и теплое молоко — утром муж не успел толком позавтракать.

Что же могло произойти? Хана не находила себе места, но все же сдержалась, ни о чем не спросила слугу, вышедшего из кабинета с лоханью, в которой плавал пустой кувшин. Затем она услышала, как Авраам молится у себя в комнате. У

нее упало сердце. Голос мужа был хриплым, он прерывался стонами, даже рыданиями, как много лет назад, после смерти его отца, когда он тоже часто молился один в неурочное время. Хана отошла от двери кабинета, села в кресло в гостиной и стала выслушивать ежедневный отчет прислуги о покупках, расходах и хозяйственных потребностях. Но сегодня ей все было безразлично. Она ждала, когда муж закончит молиться, и прислушивалась к словам малопонятного ей языка, пытаясь угадать, скоро ли он выйдет к ней.

Авраам молился долго. Его голос постепенно окреп, сделался спокойней и тише. Наконец он вышел в гостиную, бледный, изможденный, с радостным блеском в заплаканных глазах, и обратился к жене тем мягким, как бы упрашивающим голосом, который появлялся у него, когда надо было принять особо важное решение:

— Ты обрадуешься, Хана, если мы отправимся в Эрец-Исраэль?

Хана посмотрела на него непонимающе. Аврааму стало жаль жену. Годы, проведенные в скитаниях, не прошли даром: хотя ее лицо по-прежнему поражало красотой, тень усталости раз и навсегда легла на ее высокий лоб, затаилась в уголках глаз, предвещая скорые морщины. Он сел напротив нее и, избегая глядеть ей в глаза, принялся рассказывать о сегодняшнем позоре, о посулах короля и своей нерешительности. Авраам не упустил ни малейшей детали, он был намеренно жесток к себе, не скрыв и того, что почти пообещал королю— или, по крайней мере, не ответил однозначным отказом на его предложение — переменить веру.

Завершив свою исповедь, Авраам поднял голову. Он ожидал увидеть слезы на глазах жены, выражение боли и отчаяния на ее лице, был готов к тому, что она начнет упрекать его, жаловаться, сетовать на

судьбу, вновь изгоняющую их из дома, но на сей раз не оставляющую надежд на возвращение. Но лицо Ханы поразило его: на нем была написана откровенная, нескрываемая радость. Черные блестящие глаза жены были с восторгом и любовью устремлены на Авраама.

— Ты будешь королевским министром? — словно не веря своему счастью, переспросила Хана.

— Все ли ты поняла, Хана? Король не просто предложил мне высокий пост...

— Ты его заслуживаешь! Заслуживаешь больше всех! — нетерпеливо оборвала его Хана.

— Но я должен изменить своему Б-гу, Хана! Как я могу? — взмолился Авраам. — Подумай, как мне взять на душу этот страшный грех? Что скажут о нас люди? Что ждет наших детей?

— Ах, ты же знаешь, я ничего не смыслю во всем этом, в религии! Но мне кажется, ты сам не веришь в то, что говоришь. Не все ли равно! А люди... мы уже давно не живем их жизнью, в нашем кругу больше христиан, чем евреев, и не я тому виной!

Авраам видел, что только необычное волнение заставило Хану сказать ему так много и быть настолько откровенной. Никогда прежде жена не вмешивалась в его дела. Но сейчас она сказала правду. Ее, девочку из состоятельной родовитой семьи, никто не научил хотя бы основам Торы. «Ум женщины не идет дальше прялки»,— вспомнил Авраам талмудическое изречение. Еврейская религия так же мертва в ее сердце, как христианская — в душе короля. Они поняли бы друг друга. Но ему-то, что емуто делать со своим прошлым, со своими знаниями, со всей мудростью предков?!

— И ты крестилась бы вместе со мной, Хана?! — пораженно воскликнул Авраам, не рассчитывая получить от нее ответ и в то же время прекрасно зная его.

Пристально посмотрев в глаза жене, Авраам прочел в них все, в чем так боялся себе признаться.

На следующий день виленское гетто облетела ужасная весть: король решил возвысить старшего Юзефовича, знаменитого гения Торы из Бриска, и тот согласился взамен принять крещение. Подкуп был слишком очевиден, никому и в голову не приходило сомневаться в причинах, побудивших бывшего королевского откупщика оставить веру отцов. Но удар был столь силен, что многие отказывались верить слухам, просочившимся из дворца.

В своих лучших камзолах, украшенных серебряным шитьем, ошеломленные и испуганные, около полудня явились младшие братья Юзефовичи, Михл и Айзик. Авраам принял их у себя в кабинете.

— Ты нас никогда не обманывал, Авремеле, — обратился к нему первым Михл, — скажи, что все это ложь.

Все трое стояли посреди комнаты, словно не зная, для чего служат мягкие диваны и кресла, расставленные вдоль стен.

— Ты не сделаешь этого, Авраам, — умоляюще сложил руки Айзик. — Возьми все, что у нас есть, и беги в Эрец-Исраэль! Вспомни об отце, пожалей его честное имя!

— Ваши уговоры оскорбительны для меня, — с трудом заставил себя ответить братьям побледневший Авраам, — я еще ничего не решил. Вам не в чем меня упрекнуть. И... я не знаю, как повел бы себя на моем месте каждый из вас, если бы на одну чашу весов перед ним положили ключи от государственного казначейства, а на другую — посох нищего беглеца.

— Авраам! — встал на колени перед братом Михл, с мольбой глядя ему в лицо. — Вспомни, кто ты! Ты светоч изгнанников, оплот Торы, опора своего бедствующего народа!

— Подумай, Михл, сколько добра евреям Польши и Литвы мог бы сделать королевский министр финансов! — На бледном, лихорадочном лице Авраама вновь загорелось болезненное вдохновение бессонной ночи, проведенной им наедине с тем страшным, на что ему предстояло решиться. Он твердой рукой поднял брата с колен и отстранился от его объятий. — Повторяю, ваши уговоры напрасны, я еще ничего не решил, — Авраам сам распахнул дверь, ведущую из кабинета, и недвусмысленно встал возле нее, склонившись в позе слуги.

Братьям не оставалось ничего иного, как оставить дом в полной уверенности, что их Авремл, любимый и любящий, принесший столько жертв ради их благополучия, их обожаемый брат, заменивший семье отца, решился на немыслимый поступок.

Об этом они тем же вечером доложили на заседании совета виленской общины, созванном вследствие ужасных слухов, взбудораживших еврейский квартал. Выслушав их, старейшины и раввины решили переговорить с Авраамом Юзефовичем после утренней молитвы и, если понадобится, потребовать от него поклясться на свитке Торы не совершать губительного шага. Но Авраам на молитву не явился, а когда делегация совета общины, составленная из самых почтенных, уважаемых людей, явилась к нему домой, в гостиной ее встретил слуга.

— Мой господин велел передать главам общины, что, согласно проведенным им подсчетам, все его финансовые обязательства перед кагалом полностью выполнены. Никаких иных дел с еврейской общиной Вильно у господина Авраама Юзефовича более быть не может.

...Спустя два-три часа город покинул крепкого сложения верховой, безжалостно нахлестывавший коня, заставляя его тем самым то и дело переходить с размашистой рыси в неуклюжий галоп. В подкладку его грубого дорожного плаща был зашит пакет для краковского раввина Моше Ландау. Запечатанное сургучом послание содержало отчаянный и горестный призыв о помощи, который главы виленской общины адресовали старому учителю своего близкого к безумию земляка, опутанного дьявольской сетью соблазна.