Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Укор и раскаяние

Укор и раскаяние

Дни шли за днями, а раввин Моше Ландау все еще находился в пути. В те времена не было железных дорог и мощеных шоссе, и жизнь путешественника подвергалась опасности. Колеса старенькой кареты подскакивали на колдобинах, вязли в грязи, кузов раскачивался и скрипел. Невзрачный экипаж тащился от деревеньки к деревеньке, петляя по проселкам и колеям среди полей и лесов. Лошади шагом взбирались в гору и медленно спускались с откосов. Позади остались лесистая Свенто-Кошицкая возвышенность и болотистые пейзажи речных берегов. Проведя субботу в корчме, раввин к вечеру следующего дня въехал в ворота столицы Великого княжества Литовского Вильно.

Его встречали главы общины. По их хмурым лицам Моше Ландау понял, что он опоздал и самое страшное уже произошло. Ему сообщили, что три дня назад его любимый ученик Авраам Юзефович, краса и гордость литовского еврейства, изменил вере отцов. Сам виленский архиепископ совершил над ним обряд крещения, о чем в тот день с раннего утра ликующим звоном возвестили колокола городских костелов. Иерархи католического духовенства, знатнейшие люди города и высокопоставленные вельможи присутствовали на церемонии обращения Авраама Юзефовича в «истинную веру». Однако за радостными улыбками и поздравлениями скрывалась лютая ненависть. Вчерашний любимец польской знати, еврей, которому многие, ценя его ученость и приятные манеры, оказывали покровительство, оказался хитрее всех. Добившись расположения короля, он пробрался на высочайший пост в государстве, сумев обойти своих опекунов. Этого они ему не могли простить. Крестившись, Авраам обрел в своих светских друзьях завистливых и беспощадных соперников.

В тот же день на рассвете толпы возбужденных горожан запрудили улицы, которые вели к еврейскому кварталу. Еще накануне подстрекатели распустили слух, что евреи замышляют отомстить отступнику, пролив его кровь на ступенях костела, откуда тот выйдет христианином. Толпа вооруженных ремесленников окружила гетто и не позволяла никому покидать его.

Евреи собрались у ворот с оружием в руках и приготовились к обороне. Мертвая тишина воцарилась в обоих лагерях. И в этой тишине над крышами поплыл гулкий колокольный звон, означавший, что обряд крещения свершен. Толпа христиан разразилась криками радости, в то время как безмолвствовавших евреев охватила глубокая скорбь. Тут какойто оборванец выскочил из толпы и завопил, тряся перед евреями полой рваного кафтана, свернутого наподобие поросячьего уха:

— А вот не хотите ли поросеночка отведать, жидки?

Сброд за его спиной разразился хохотом. Один из молодых обитателей гетто, который стоял впереди, сжимая оружие в побелевших от долгого напряжения руках, не выдержал и закричал дрожащим от гнева голосом:

— Эй ты! Если отрезать тебе поросячьи уши, что останется в голове?

Эти слова мгновенно привели толпу в ярость. Босяк, стоявший ближе всех к евреям, подскочил к оскорбителю и отвесил ему затрещину. Она прозвучала, как пушечный выстрел, зовущий на штурм. Толпа с топорами и вилами наперевес устремилась к горстке защитников гетто и в кровавой потасовке смела их. Погромщики растеклись лавиной по узким переулкам еврейского квартала, срывая замки с винных лавок и погребов. Топорами взламывали бочонки, отбивали горлышки бутылок, запасаясь храбростью для предстоящей жестокой расправы. Лишь после этого на замерших от ужаса улочках разразился настоящий погром. Предвидя подобное развитие событий, старейшины общины заранее обратились к начальнику городской стражи, умоляя его не допустить бесчинств, однако тот даже не счел нужным скрывать свою радость по поводу грозившего евреям несчастья.

— Не вижу никакой беды в том, что простой люд немного разомнет кости, — с глумливой улыбкой повернулся он к склонившимся в униженном поклоне просителям. — Заниматься такими мелкими делами, как ваше, мне недосуг. Я тороплюсь на крестины пана Юзефовича. Последуйте его примеру, и вам не о чем будет беспокоиться.

Когда в гетто уже вовсю бушевал погром, отчаявшимся старейшинам удалось наконец добиться приема у губернатора провинции. Немного поколебавшись, тот послал кавалерийский отряд навести в еврейском квартале порядок.

В тот же вечер губернатор устроил в своем дворце бал, на котором чествовали нового христианина. Авраам прибыл в собственной карете. Выходя из нее, его жена, крестившаяся вместе с ним, придирчиво оглядела ряд раззолоченных экипажей, выстроившихся у подъезда. Их новая карета была ничем не хуже других.

— Забудь обо всем, Авраам, — шептала она ему поздно ночью, когда они возвращались с бала, — будем счастливы, ведь теперь нам ничто не мешает радоваться жизни!

Авраам молча сжимал ее руку, но в глазах у него стояли жгучие слезы пережитого позора.

На следующее утро после своего прибытия в Вильно раввин Моше Ландау призвал к себе глав местной общины. Его одежда была надорвана, как у скорбящих об утрате самых близких людей, глаза слезились от усталости, но тихий властный голос был тверд:

— Вот письмо, написанное мной ночью. — Он протянул старейшинам свернутый в трубку лист. — Оно адресовано вероотступнику Юзефовичу, да сотрет Всевышний память о нем. Потрудитесь передать ему, не откладывая. Я же сегодня возвращаюсь в Краков. Проклятый выродок исполнил свое намерение, осквернил имя Г-спода, и мне больше нечего делать здесь.

Но силы оставили рабби, и ему пришлось ненадолго задержаться в Вильно, уступив настояниям городского раввина. Спустя несколько дней он сидел в кресле, погруженный в чтение, тщетно пытаясь вычеркнуть из памяти облик и имя, ставшие ему ненавистными. Дверь вдруг тихо скрипнула, и на пороге появился высокий мужчина в горностаевой накидке. Его лицо скрывала широкополая итальянская шляпа, надвинутая на самые глаза, такая же черная, как отливавшая смолью борода вошедшего, в которой начала поблескивать седина.

— Кто здесь? — в тревоге воскликнул раввин.

— Я получил от своего учителя письмо с не заслуженными мной упреками и оскорблениями, — начал посетитель. — Рабби несправедлив ко мне. Я пришел объясниться.

Это был Юзефович, всемогущий казначей самого короля, Авремеле, проклятый и отлученный от общины своим наставником, который соблюдал по нему траур как по мертвому.

— Что нужно вероотступнику в моем доме?

— Я был и останусь евреем до самой смерти, — спокойно сказал Юзефович. — Не проклятий и поношений ожидал я от мудрого рабби, а понимания и совета.

— Я жалею, что был твоим учителем. Своего Авремеле я похоронил и оплакал. Ты пришел издеваться надо мной? Что ж, тебе никто не помешает глумиться над евреем, ведь ты теперь христианин, знатный вельможа.

— Пусть рабби сдержит свой гнев и выслушает меня, дело касается всего еврейства Литвы. Король призвал меня и предложил креститься, угрожая вновь отправить наших братьев в изгнание. Не по своей воле я принял этот пост. Теперь рабби знает правду.

— Так ты крестился, чтобы отвести от евреев угрозу изгнания? — пораженно воскликнул раввин. — Несчастный! Кто внушил тебе тщеславное заблуждение, будто ты избран нам спасителем? Ты захотел стать на место Б-га? Ложь! Богатство и власть— вот что соблазнило тебя! В каждом поколении вставали праведники, служившие нам защитой. Многие приняли мученическую смерть от рук нечестивцев. Но никогда еще жертва, подобная той, что ты принес, не спасала нас от несчастья. Было бы величайшим позором купить себе покой и безопасность такой ценой! Б-г не допустит, чтобы мы наслаждались миром благодаря твоему отступничеству! Ты уже причинил своему народу немало зла, и я предрекаю, что оно еще возрастет! Нет и не было у нас ненавистников злейших, чем выкресты, и чем же ты лучше других? Пошел прочь, презренный негодяй и лжец! Люди будут теперь показывать на меня пальцем и говорить: «Он вскормил выродка, преследующего свой народ». Лучше бы ты задушил меня собственными руками!

Из-за царившего в комнате полумрака раввин не видел лица Юзефовича, которое залила смертельная бледность. Выкрест тяжело дышал и оглядывался в поисках опоры; казалось, он сейчас упадет в обморок.

— Значит, вы отталкиваете меня, рабби? — глухим голосом проговорил он. — Так к кому же мне теперь идти? Туда, куда вы толкаете меня, к ненавистникам нашей веры?

Юзефович повернулся было, чтобы идти прочь, но ноги его подкосились, и он с душераздирающими рыданиями упал перед рабби на колени:

— Молю вас, рабби, не прогоняйте меня! Я ведь и в самом деле могу натворить зла! Пощадите меня! В своем теперешнем положении я — несчастнейший из людей! Я принес себя в жертву, утешаясь лишь тем, что смогу сделать много добра своему народу. Заклинаю вас, не отвергайте меня хоть вы, мой учитель, которого я люблю больше всех людей!

Захлебываясь от слез, отступник подполз к креслу, на котором сидел раввин, и поднял к нему искаженное отчаянием лицо, на котором еще блуждала слабая тень надежды. Но Моше Ландау больше не видел и не слышал его. Придвинув свечу, он углубился в раскрытую книгу, словно был один в комнате. Только рука его, перелистнувшая страницу, чуть заметно дрожала.

С усилием поднявшись на ноги, Юзефович повернулся к рабби спиной и нетвердым шагом вышел прочь. Проводив его исподволь взглядом, раввин отложил книгу, прикрыл ладонью глаза и погрузился в раздумье.

Авраам же пришел в себя оттого, что влажная ветка больно хлестнула его по лицу. Он брел, не разбирая пути, и ноги привели его на берег страшной своими омутами реки — туда, где сводят счеты с жизнью такие, как он.

«Надо раз и навсегда избавиться от позора и проклятия, которым отныне будет отмечен каждый мой шаг! — с неожиданной ясностью подумал Юзефович. — Рабби прав. Я чувствую, как во мне поднимается ненависть к тем, кто, вместо того чтобы благодарить за спасение и ждать от меня новых благодеяний, презирает отступника всеми силами души. Б-г от меня отвернулся. Я больше никто. Отчаяние, злоба и ненависть — это все, что мне остается. Зачем ждать, когда досада и боль превратятся в обдуманную вражду к своим братьям? Вниз головой в омут — и дело с концом!.. А что, если я заблуждался и король вовсе не намеревался изгонять евреев из Литвы, а хотел лишь припугнуть меня? Изгнать сейчас евреев означало бы для него перечеркнуть все свои планы, оставить казну без гроша в преддверии войны. Только безумец или фанатик способен на такой шаг, а король трезв и расчетлив. Так что же, я настолько глуп, что он сумел провести меня, как деревенского простака? Нет! Король знает людей, он рассчитал, что алчность и честолюбие помутят мой рассудок и я ухвачусь за желанный повод совершить предательство. Я жаждал почета, власти, богатства — и получил то, что хотел...»

Авраам застонал от муки.

— Не угодно ли господину совершить прогулку по реке? — услышал он за спиной чей-то голос. Лодочник, подогнав к берегу свой челнок, выжидательно глядел на него. Повинуясь внезапному импульсу, Авраам прыгнул в лодку и уселся на корме, глядя в вечернее небо, усыпанное звездами. С каждой минутой их появлялось все больше. Течение

влекло лодку меж берегов извилистой Вилии, лодочиик лениво шлепал веслами по черной воде, напевая что-то под нос. В тишине и покое наступавшей ночи в душе Юзефовича вдруг яркой молнией сверкнула мысль, осветившая непроглядный мрак. Он знает, что должен сделать. И будь что будет! Любую участь он заслужил.

— Греби назад! — закричал он лодочнику, казалось только и ожидавшему этого приказа. — В королевский дворец! К королю!