Ноябрь 2017 / Кислев 5778

В лесной чаще

В лесной чаще

Замок Врадонье затерялся среди холмов, поросших непроходимым лесом. Вокруг не было ни деревень, ни полей, ни пастбищ. Братья поработали на славу, и, осмотрев свое новое жилье, Авраам остался доволен. Сам он по-прежнему большую часть времени будет вынужден проводить в столице, но по субботам и праздникам у него появится отныне надежное убежище, где он сможет отдохнуть в кругу близких от лицемерия и притворства. А главное — дети получат еврейское воспитание. Юзефович не опасался, что кто-то из единоверцев донесет на него властям, но на всякий случай позаботился о том, чтобы никто, кроме братьев, не знал о его намерениях. Он выжидал лишь, когда осенняя распутица, сделавшая дороги непроезжими, сменится зимним первопутком.

И вот наконец однажды, выйдя из здания казначейства и, как всегда, погруженный в мысли о государственных делах, Авраам услышал под ногами скрип только что выпавшего снега. Снег покрыл грязь городских улиц и черепичные крыши домов, блестя в тусклых лучах заходящего солнца и наполняя воздух чистой зимней свежестью. «Пора отправляться в замок, — подумал Авраам. — Но как сказать об этом Хане?»

Он нашел жену в будуаре за вечерним туалетом, поглощенную своим излюбленным занятием: подбором драгоценностей и нарядов, подчеркивавших ее красоту. Хане исполнилось двадцать семь лет, и она вновь почувствовала себя молодой, пленительной, прелестной. Ее пышная красота расцвела в атмосфере придворных балов, но эта красота теперь скорее отталкивала Авраама, чем привлекала.

Хана завела себе отвратительную привычку принимать у себя кавалеров во время туалета — так поступали все придворные дамы. Вот и сейчас несколько господ из числа не самых знатных сидели вдоль стены на удобных бархатных банкетках, наблюдая, как камеристка старательно укладывает Хане волосы. Рядом стояла горничная со шкатулкой, полной драгоценных украшений. Авраам вынужден был скрывать раздражение, которое вызывали в нем незваные гости, расположившиеся в будуаре жены. В его отношения с ней проникли те же притворство и фальшь, которые царили при дворе. К тому же придворные их не любили, и Аврааму с горечью пришлось убедиться в том, что его красавица жена с ее дорогостоящими потугами казаться знатной дамой стала предметом насмешек высокородных виленских панночек. Но сама Хана этого не замечала. Мужчины увивались за ней, всеми средствами добиваясь ее расположения. Об их истинных целях Авраам не мог думать без омерзения. Кроме того, эти малопочтенные знатные господа бесстыдно искали у Ханы протекции, чтобы с помощью ее мужа, которого все они презирали за его низкое происхождение, устраивать свои финансовые дела.

Лишь один молодой офицер королевской гвардии, Ян Свентицкий, был, кажется, по-настоящему влюблен, и Авраам чувствовал, что почти благодарен ему за это. Юноша боготворил Хану, а к ее мужу относился с искренним почтением. Юзефович, со своей стороны, питал к этому поклоннику жены дружеские чувства, предпочитая его всем прочим завсегдатаям своего дома.

Выждав, когда камеристка закончит укладывать Хане волосы, Авраам шагнул к жене и, склонившись к ее уху, прошептал:

— Я прошу тебя сегодня никуда не ехать. Мне необходимо поговорить с тобой.

Хана обиженно взглянула на мужа, отражавшегося перед ней в трюмо:

— Что так? Мы приглашены к княгине Чарновской. Я ей обещала, что приеду!

— Ты можешь один вечер провести дома с детьми?— раздраженно сказал Авраам на идише и, заметив на лице жены испуг, добавил тихо попольски: — Я жду тебя в кабинете.

Войдя в кабинет, Авраам открыл окно. Запах благовоний, который постоянно стоял теперь в будуаре жены, преследовал его, вызывая спазм в горле. Хана явилась почти тотчас за ним. Она вообще изо всех сил старалась не сердить мужа, словно боясь лишиться счастья, купленного им такой дорогой ценой.

Авраам начал говорить медленно, обдумывая и взвешивая каждое слово:

— Я хотел сообщить тебе, Хана, что в нашей жизни вот-вот произойдут перемены.

— К лучшему, я надеюсь? — с вызовом спросила жена, зябко передернув плечами. Жест был адресован Аврааму, и он вынужден был позвать слугу. Пока тот закрывал распахнутое окно, оба молчали.

— Ты сильно изменилась за последнее время, — нерешительно заметил Авраам, когда слуга вышел.

— Тебе это не нравится? Скажи, какой ты хотел бы меня видеть, и я буду вести себя так, как тебе угодно.

В тоне, каким были сказаны эти слова, не слышалось покорности. Хана злилась, что он не отпустил ее на бал, словно маленькая девочка, обиженная на строгого отца.

— Ханеле... малышка моя...— обратился он к ней на идише.

— Ты забываешься в присутствии моих гостей! — резко оборвала его жена.

«Так вот в чем дело! Я опозорил ее в глазах этих лощеных проходимцев, мнением которых она так дорожит»,— догадался Авраам, и что-то в нем дрогнуло.

— Хана, — сказал он просительно, как редко обращался к ней в последнее время, — позволь мне говорить с тобой на родном языке, ведь нас сейчас никто не слышит. Польская речь — как посторонний свидетель между нами, она отдаляет нас друг от друга. А я хочу сказать тебе нечто очень важное для нас обоих.

Хана молча кивнула и уселась в широкое деревянное кресло мужа, устремив взор на корешки книг, написанных на непонятных ей языках. Сама она с трудом читала по-польски, но и этого было достаточно, чтобы слыть при дворе образованной дамой.

— Я решил отослать тебя с детьми в отдаленный замок, подаренный мне королем. Там я буду часто навещать вас — настолько часто, насколько мне позволят служебные обязанности.

Хана вскочила, ее лицо залила краска стыда.

— Авремеле, любимый мой, за что? Я этого не заслужила! Ты подозреваешь меня? Клянусь жизнью наших детей, я верна тебе, как в первый день замужества!

— Не надо клясться, Хана, — мягко остановил ее муж. — Ты же знаешь, евреям это запрещено. Я не подозреваю тебя, просто я решил вернуться к вере отцов.

Побледневшая Хана без сил опустилась в кресло. Авраам склонился к ней.

— Тебе еще не опротивела жизнь, которую мы ведем? Мы погрузились в болото лжи, лицемерия и порока. Нас все ненавидят. Скоро мы сами начнем ненавидеть себя за то, что натворили.

— Тебя сожгут, — хрипло произнесла Хана, — и меня вместе с тобой. На городской площади, в размалеванных колпаках и в мешковине... Ты с ума сошел! — с усилием выговорила она наконец в полный голос, выпрямляясь в кресле. — Ты обезумел, ты не понимаешь, что делаешь! Ты же погубишь нас, Авраам!

— Но я должен сделать это ради детей, Хана! Мне невыносима мысль о том, что наши дети вырастут язычниками!

— А, ты вспомнил о детях! Хочешь взвалить вину на меня, бессердечную грешную мать! Почему ты не спросил о них, когда решил креститься? Быть может, я сказала бы тебе то, что слышу от тебя сейчас: «Я не хочу, чтобы мои дети выросли язычниками!»

Авраам опустил голову, онемев от стыда. Минуту супруги молчали. Затем Авраам опустился на колени у кресла жены и заговорил тихим сдавленным голосом:

— Ты права. Я вверг тебя и детей в адскую бездну, из которой можно выбраться, только поставив на карту жизнь. Теперь, чтобы спасти свою грешную душу, я собрался совершить новое преступление: подвергнуть тебя и детей смертельной опасности. Я хотел, чтобы мы поселились в уединенном замке, в глубине леса, вдали от людей. Там нас посещали бы только самые близкие люди. Я стал бы обучать детей всему, что знаю. Мы смогли бы вернуться к нашим законам, к чистоте... Разве ты не помнишь, как мы были счастливы, пока я не принял это проклятое решение? Окружение, в котором мы оказались, внушает мне отвращение. И я чувствую, что теряю тебя. Что ж, ты совершенно права: я не вправе подвергать смертельному риску тебя и детей. Но для себя я не вижу иного выхода, кроме возвращения к вере отцов.

Авраам умолк, ожидая ответа. Закусив губы, Хана старалась сдержать слезы, катившиеся по лицу.

— Что я могу сказать тебе... — наконец прошептала она. — Я женщина, глупая и пустая. Ни одна религия в моих глазах не лучше другой. Я вообще не знаю, верю ли в Б־га. Слишком несправедливо устроен этот мир. Вот я только что была счастлива, окружена умными благовоспитанными людьми. Да, мои друзья умеют ценить достоинства, которых ты во мне не находишь. Среди моих подруг— самые знатные дамы столицы. Наконец-то исполнились все мои мечты. И я решила, что так будет всегда... Но Б-г рассудил иначе. Нас снова ждут скитания, страх, унижения, бегство, вот увидишь! Ну что ж... На костер так на костер. Я была счастлива слишком долго, целых пять месяцев. За счастье надо платить. Когда мы уезжаем?

Авраам разворошил ее густые волосы, только что с таким прилежанием уложенные камеристкой.

— Завтра, любимая.

На следующее утро мороз тонкой коркой льда сковал лужи, накануне еще черневшие уродливыми прогалинами на только что выпавшем снегу. Трое крепких, груженных домашним скарбом крестьянских саней различными путями выехали из города и, проплутав некоторое время среди побелевших мертвых полей, углубились в хвойные леса, подступавшие к столице. Здесь, на одной из глухих лесных развилок, они встретились и по едва заметной тропе спустились в овраг. Выбравшись из него, сани запетляли среди крутых холмов, поросших могучими вековыми елями. Недалеко от старинного заброшенного замка обоз нагнала вместительная изящная карета, поставленная на полозья и влекомая четверкой лошадей, запряженных цугом. Занавеска на одном из окон кареты чуть приоткрылась, и находившаяся в ней заплаканная молодая женщина стала со страхом разглядывать дикий лесной пейзаж.

В замке оказалось неожиданно тепло и уютно. Простая дубовая мебель навеивала воспоминания о родительском доме. Массивные сводчатые стены создавали ощущение уюта и безопасности. Хана принялась деятельно распоряжаться новыми слугами — все они были сплошь евреи из гетто, нанятые Айзиком и Михлом, — умело создавая семейный очаг в суровом рыцарском жилище. Опыт многолетних скитаний сослужил ей добрую службу. Дети путались у всех под ногами и болтали, мешая польские и еврейские слова. В кухонной печи запылал огонь, и раскрасневшаяся кухарка принесла ведро ледяной воды из колодца. Хана помогла ей водрузить на огонь котел и, пройдя в спальню, принялась доставать из дорожной сумки склянки с драгоценными притираниями и мазями, ища для них место, — но, обведя взглядом узкие бойницы, служившие окнами, и грубый каменный карниз над ними, махнула рукой и спрятала все обратно.

В это время внизу, в подвале, рыдал королевский казначей, обнимая обеими руками свиток Торы и чувствуя, как с каждым мгновением в его груди расправляется и оживает душа.

Вскоре после этого события рабби Моше Ландау получил секретное послание от раввина виленской общины. Прочитав письмо, он снял очки, воздел руки и громко, хотя был в комнате один, возблагодарил Всевышнего, давшего ему дожить до этого часа.