Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Книга вторая. Моя земля.

Книга вторая. Моя земля.

Глава 1

Ибо Моя земля; вы пришельцы и поселенцы у Меня. По всей земле владения вашего дозволяйте выкуп земли.
Лев. 25, 23, 24

Борьба за «Исход» закончилась!
Через несколько секунд весть о том, что «Исход» поднимает якорь, разнеслась по эфиру, чтобы вскоре попасть в заголовки газет всего мира.
Радость киприотов была неописуемой, да и весь мир вздохнул с облегчением.
Но дети на «Исходе» были слишком измучены, чтобы радоваться. Англичане предложили Бен Канаану подать судно к пирсу, чтобы они могли оказать детям медицинскую помощь, а заодно осмотреть и отремонтировать судно. Ари согласился, и, когда «Исход» причалил, в Кирении закипела лихорадочная работа. Группа английских военных врачей поднялась на борт, и вскоре на берег перевезли самых больных детей. В «Куполе» был спешно оборудован госпиталь. На пристань подвозили продовольствие, одежду, медикаменты. Вдобавок на судно обрушились сотни подарков от жителей острова. Инженеры британского флота осмотрели ветхое судно от носа до кормы, заварили трещины, отремонтировали двигатель. Санитары провели полную дезинфекцию.
Бен Канаану доложили, что потребуется несколько дней, прежде чем дети достаточно окрепнут, чтобы перенести полуторадневный рейс в Палестину. Небольшая еврейская община Кипра послала к Ари делегацию с просьбой позволить детям отпраздновать на острове первый день праздника Хануки, который должен был начаться через несколько дней. Ари согласился.
Только теперь, после многократных заверений, что у Карен все в порядке, Китти позволила себе роскошь принять горячую ванну, съесть сочный бифштекс, выпить двойную порцию виски и погрузиться почти на сутки в чудесный, глубокий сон.
Проснувшись, она задумалась над вопросом, увиливать от которого уже было нельзя. Требовалось выбирать: положить ли раз и навсегда конец истории с Карен или следовать за девушкой в Палестину.
Поздно вечером, когда Марк пришел к Китти выпить чаю, на ее лице уже не было никаких следов пережитых раздумий. Наоборот, после долгого сна она выглядела отдохнувшей и вполне привлекательной.
– Корреспонденты по прежнему беснуются?
– Вообще то нет, – ответил Марк. – Короли и рыцари пера уезжают. «Исход» – это уже старо: ведь прошли целые сутки. В репортажи о нем можно заворачивать селедку. Но я все таки надеюсь, что мы еще попадем на первую полосу, когда судно дотащится до Хайфы.
– До чего же люди непостоянны!
– Люди тут ни при чем. Просто мир не стоит на месте.
Она отпивала чай маленькими глотками и молчала. Марк закурил сигарету и положил ноги на подоконник. Сложив пальцы правой руки пистолетом, он развлекался тем, что целился поверх своих башмаков в сторону пирса.
– А ты как, Марк?
– Я? Старик Марк Паркер несколько злоупотребил гостеприимством британской короны. Подамся в Штаты, а там, может, махну в Азию. Мне уже давно хочется туда… Там опять заваривается каша.
– В Палестину англичане теперь тебя не пустят?
– Ни под каким видом. Они теперь относятся ко мне хуже некуда. Не будь они благовоспитанными джентльменами, я бы сказал, что они ненавидят меня, как чуму. Впрочем, я не в претензии.
– Дай сигарету.
Марк прикурил еще одну сигарету и протянул ее Китти. Затем он опять принялся стрелять из воображаемого пистолета в цель.
– Ну тебя к черту, Марк! Терпеть не могу эту твою манеру читать мои мысли.
– А ты, конечно, уже успела сходить куда надо, чтобы получить разрешение на въезд в Палестину. Как истые рыцари, они наверняка распахнули перед тобой дверь и отвесили поклоны. Ты ведь для них всего лишь аккуратная американка, выполнившая свой долг. О твоих махинациях с Моссадом Си Ай Ди понятия не имеет. Ладно… Ты поедешь или нет?
– Господи, не знаю.
– Ты хочешь сказать, что еще не успела уговорить себя.
– Я просто хочу сказать, что еще не знаю.
– Если так, то чью же сторону ты прикажешь принять мне?
– Да перестань ты изображать этакого противного Будду и смотреть свысока на обыкновенных смертных. И перестань в меня целиться.
Марк спустил ноги с подоконника.
– Поезжай! Поезжай в Палестину. Ведь этого ты от меня ждешь, не так ли?
– Я все еще чувствую себя не совсем ловко с евреями. Ничего не могу с собой поделать.
– Зато ты себя очень хорошо чувствуешь с этой девчушкой, ведь так? Она тебе все еще напоминает дочь?
– Не совсем. Вернее, совсем уже не напоминает. Она слишком личность, чтобы напоминать кого бы то ни было. Но я ее люблю и хочу быть с ней, если ты это имеешь в виду.
– У меня к вам еще один вопрос, миссис Фремонт, весьма щекотливый.
– Слушаю.
– Ты влюблена в Ари Бен Канаана?
Влюбилась ли она в Бен Канаана? Она знает только, что испытывает волнение, когда разговаривает с ним, смотрит на него, даже когда думает о нем. Она знает еще, что никогда не встречала мужчину, который был бы хоть чуточку похож на него. Она знает, что испытывает трепет от его мрачной невозмутимости и неукротимой энергии, восхищается его мужеством и отвагой. Она знает, что временами ненавидит его так, как еще никого никогда не ненавидела. Но любить?
– Не знаю, – ответила она тихо. – Я не могу ни ринуться к нему без оглядки, ни отойти прочь… Не знаю, в чем тут дело… не понимаю.
Немного погодя Китти спустилась вниз и просидела около часа с Карен в больничной палате, устроенной на втором этаже гостиницы. Девушка быстро поправлялась. Врачи поражались тому, какое волшебное действие оказывают слова Эрец Исраэль на этих детей. Два слова действовали сильнее любых медикаментов. Сидя у кровати Карен, Китти смотрела на ребят, лежавших в палате. Кто они? Откуда они? Куда направляются? Какой странный, непонятный народ… какой непостижимый, всесильный фанатизм!
Почти весь час Китти и Карен молчали. Ни та, ни другая не смели заговорить об отъезде в Палестину. Под конец Карен заснула. Китти долго смотрела на девушку. До чего же она мила! Китти поцеловала девушку в лоб, погладила по волосам, и Карен улыбнулась ей сквозь сон.
Китти вышла в коридор, где ходил взад и вперед Дов Ландау. Завидев ее, юноша остановился, и они молча взглянули друг другу в глаза.
Уже смеркалось, когда Китти вышла на набережную. У пирса Зеев Гильбоа и Иоав Яркони наблюдали за погрузкой ящиков. Китти украдкой огляделась вокруг, надеясь увидеть Ари, но его нигде не было.
– Шалом, Китти! – крикнули ей парни.
– Привет! – откликнулась она.
Китти пошла вниз по набережной, в сторону маяка. Становилось прохладно, пришлось надеть жакет. «Я должна понять… я должна понять… должна…» – повторяла она про себя. У самого маяка сидел Давид Бен Ами. Он задумчиво смотрел на море и время от времени бросал в воду камешки.
Китти подошла, он поднял голову и улыбнулся.
– Шалом, Китти. Вы чудесно выглядите.
Она присела рядом. Некоторое время оба молча смотрели на море.
– О доме задумались? – спросила Китти.
– О доме.
– Иордана… так, кажется, ее зовут – сестру Ари?
Давид кивнул.
– Теперь повидаетесь с ней?
– Если повезет.
– Давид…
– Да?
– Что будет с детьми?
– О них позаботятся. Они – наше будущее.
– Там опасно?
– Очень опасно.
Китти помолчала.
– Вы поедете с нами? – спросил Давид.
У нее екнуло сердде.
– Почему вы спрашиваете?
– Мы к вам привыкли. Кроме того, Ари, кажется, говорил что то в этом роде.
– Если… если Ари хочет, чтобы я поехала, то почему бы ему не попросить меня об этом?
– Ари никогда ни о чем не просит, – ответил Давид, смеясь.
– Давид, – сказала она внезапно. – Вы должны мне помочь. Я в ужасном сомнении. Вы, пожалуй, единственный человек, который хоть что нибудь понимает…
– Помогу, если это в моих силах.
– Я никогда в жизни не имела дела с евреями. Вы для меня какие то загадочные.
– Не только для вас – для самих себя тоже, – ответил Давид.
– Можно, я поговорю с вами откровенно? Я чувствую себя чужой…
– В этом нет ничего необычного. Почти все чувствуют то же самое. Даже те немногие, которых мы считаем своими друзьями, даже те, кто предан нам до фанатизма. Некоторые, мне кажется, чувствуют за собой некоторую вину за все то, что нам пришлось вынести. Другие хотят быть евреями – один Бог знает почему… Вы правы – мы загадочный народ.
– Но Ари Бен Канаан? Кто он? Какой он на самом деле?
Они повернули назад в сторону гостиницы. Время шло к ужину.
– Не знаю, с чего лучше начать, – сказал Давид. – Все же, я думаю, настоящую историю Ари Бен Канаана лучше всего начинать с Симона Рабинского, жившего за еврейской чертой оседлости на юго западе Российской империи – на Украине, и начинать надо с конца прошлого столетия, точнее – с 1884 года.

Глава 2

Житомир, Россия, 1884
Симон Рабинский был сапожником. Его жену, добрую, преданную женщину, звали Рахилью. У Рабинских было двое сыновей, и Симон души в них не чаял.
Младшему, Якову, исполнилось четырнадцать. Горячий мальчуган, острый на язык и скорый на руку, готовый чуть что спорить до хрипоты.
Шестнадцатилетний Иося был силачом ростом под два метра, с копной рыжих, как у матери, волос. Насколько Яков был горяч, настолько же Иося добродушен. Он никогда не злился, всегда хранил спокойствие и доброжелательность.
Рабинские были крайне бедны. Они жили в той части российского юга, куда входили Бессарабия, Украина, Крым и часть Белоруссии, – в черте оседлости. Границы этой черты установили еще в 1804 году, и только там разрешалось селиться евреям. Это было, по существу, огромное гетто. Москва и Петербург находились за его пределами – там только немногим богатым евреям удавалось получить за взятки вид на жительство.
Создание черты оседлости было всего лишь звеном в долгой цепи гонений. Евреи появились в Крыму еще в первом веке нашей эры. Позже иудаизм пришелся по душе хазарам, завоевавшим Крым, и они сделали его своей религией. Хазарское ханство стало, в сущности, еврейским государством. Это время стало для евреев временем мира и расцвета. Однако они оказались между двух огней: на севере укреплялись славяне, на юге поднимался пламенный меч ислама. В десятом веке славянские племена обрушились на хазар и рассеяли их без следа. Тогда то и началась мрачная летопись гонений на евреев в России.
После поражения мусульман и присоединения к России ее нынешних южных территорий православная церковь распространила свою власть на необъятную страну, и евреям пришлось несладко. Русское крестьянство издавна питало ненависть к евреям. Невежественному русскому крестьянину беспрестанно вдалбливали в голову, что евреи колдуны и пользуются кровью христиан в ритуальных целях. На тех, кто отказывался принять православие, обрушивались погромы. Но попытки заставить евреев переменить веру потерпели провал. Тогда из России выслали миллион евреев. Большинство их уехало в Польшу.
В неспокойные времена, когда Польшу не раз оккупировали, делили и разделяли, этот миллион евреев достался Екатерине Второй.
Была установлена черта оседлости. В 1827 году евреев изгнали из деревень и переселили в битком набитые еврейские кварталы местечек побольше. В том же году царским указом была установлена норма поставки еврейских рекрутов в царскую армию на четвертьвековую службу.
Симон Рабинский, житомирский сапожник, его верная жена Рахиль и сыновья были пленниками черты оседлости. Между евреями и коренным населением почти отсутствовали контакты. Единственные постоянные посетители извне – сборщики налогов. Часто, но не регулярно из за черты оседлости являлись толпы, жаждущие еврейской крови.
Изолированные от общества, евреи не питали преданности к матушке Руси. Они говорили и писали не по русски, а на идише – искаженном немецком. Молились же на древнем иврите. Одеждой евреи тоже выделялись среди окрестных жителей. Они носили черные шляпы и длинные черные кафтаны.
Симон Рабинский вел точно такой же образ жизни, как его отец и дед. Они были очень бедны, каждая потраченная копейка вызывала бесконечные споры. Однако, несмотря на несказанно трудную жизнь, Рабинские придерживались весьма строгих правил. Обман, воровство считались чем то немыслимым.
Вся жизнь общины вращалась вокруг священных законов, синагоги и раввина, который был одновременно учителем, духовным пастырем, судьей и управляющим. Раввины в черте оседлости считались великими учеными. Их мудрость признавалась всеобъемлющей, а авторитет непререкаемым.
Внутри местечек действовало самоуправление, полностью подчиненное власти раввинов. Существовали свои суды, библейские и талмудические общества, приюты для сирот, общества, собиравшие приданое девушкам из бедных семей, общества, которые заботились о больных, стариках и инвалидах. Были духовные лица, специально занимавшиеся венчанием и составлением брачных контрактов. При каждой синагоге состоял избранный казначей и другие служители: чтецы псалмов, надзиратели за ритуальными банями… Не оставалось сферы жизни, которая бы не регулировалась общиной.
Бедные жертвовали для еще более бедных. Те – для совсем нищих. Благотворительность была одиннадцатой неписаной заповедью. Сверх того, полагалось заботиться о книжниках и духовенстве, чтобы житейские заботы не мешали их занятиям.
Многие говорили, что сапожник Симон Рабинский не уступает в учености ни одному раввину. А в черте оседлости, где все были нищие, авторитет человека немало зависел от его учености. Симон был старостой своей синагоги, каждый год его избирали на другие почетные должности. Мечтал он об одном: дать своим детям образование.
Евреи сравнивали Талмуд с бескрайним морем, до противоположного берега которого добраться нельзя, хотя бы ты всю жизнь только и делал, что корпел над Талмудом. Братья Рабинские долго изучали этот огромный свод законов, говорящих решительно обо всем – от поведения в обществе до личной гигиены.
Помимо Талмуда, дети Симона усердно учили Пятикнижие, то есть пять святых для евреев книг Моисея, составляющих Тору. Они изучали Мишну, народные легенды, мудрые изречения и комментарии к Библии, содержащиеся в Мидраше. Они изучали каббалу, книгу тайного учения, а сверх того – молитвы, песни, обычаи. Они изучали Маймонида и Раши, великих ученых средневековья.
Хотя Рабинским жилось трудно, они не считали свое бытие безрадостным. Вечно бурлили споры, обсуждались если не какие нибудь чрезвычайные происшествия, то предстоящие или уже состоявшиеся свадьбы, или бармицвэ, роды, похороны… Но главным праздником всегда оставалась суббота.
Один раз в неделю Симон Рабинский, как и всякий еврей, становился королем. Когда раздавался звук традиционного рожка, Симон прятал инструмент и начинал готовиться ко дню, посвященному Господу Богу. Как он любил звук этого рожка! Звук, который вот уже четыре тысячелетия призывает его народ к молитве и к бою. Симон отправлялся в баню, а Рахиль зажигала субботние свечи, произнося слова молитвы.
Затем он надевал свой субботний костюм – длинный черный шелковый кафтан и красивую шляпу, отороченную мехом. Взяв Иосю и Якова за руки, он гордо направлялся в синагогу.
К субботней трапезе они всегда приглашали какую нибудь семью беднее их самих. При свете горящих свечей Симон благословлял хлеб и вино, благодаря Господа за все ниспосланное.
Затем Рахиль подавала фаршированную рыбу, куриный бульон с лапшой. После ужина он либо отправлялся навещать больных, либо принимал гостей у себя в мастерской, так как гостиной у него в доме, конечно, не было.
Всю субботу Симон Рабинский проводил в молитвах, благочестивых размышлениях и беседах со своими сыновьями, проверяя их знание религии и философии.
Когда солнце садилось, Симон с женой и детьми пели заключительную молитву: «Возрадуйся, Израиль… избави нас от бед».
Наутро он возвращался к мрачной действительности. В сыром подвале, служившем ему и жилищем и мастерской, Симон Рабинский сидел, согнувшись над своим верстаком, и при мерцающем свете свечи резал морщинистыми руками кожу. За работой он шептал те же молитвы, которые евреи твердили с времен изгнания в вавилонское рабство…
«Если я забуду тебя, Иерусалим, забудь меня десница моя. Прильпни язык мой к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главе веселия моего» .
Молитва утешала – Симон Рабинский был глубоко религиозен. Но даже вера не могла облегчить жизнь в ужасающей нищете. «Доколе, Господи… доколе?.. – вопрошал он, бывало. – Доколе нам жить в этой непроглядной тьме?» И тут же утешал себя, повторяя проникновенно свой излюбленный пасхальный стих: «На будущий год – в Иерусалиме!»
На будущий год в Иерусалиме? Сбудется ли это когда нибудь? Явится ли когда нибудь Мессия, чтобы вернуть евреев на родину?

Глава 3

Яков и Иося шли домой из Талмуд Торы, религиозной школы. Иося шагал, низко опустив голову. Он задумался над отрывком из Библии, который они изучали сегодня. Рядом вприпрыжку, швыряясь камнями, несся неугомонный Яков. У него карманы всегда были набиты камнями – на случай, если нападут хулиганы.
Дойдя до угла, Яков схватил Иосю за руку.
– В мастерской Когана сегодня вечером опять собрание, – сказал он.
– Я уже слышал об этом, – ответил Иося.
– Пойдешь?
– Нет.
– Сегодня тебе надо бы пойти, – посоветовал Яков. – Будет выступать настоящий билуец из Палестины.
У Иоси забилось сердце. Настоящий билуец из Палестины! Как бы ему хотелось увидеть и послушать человека, который побывал в Палестине! Иося завидовал младшему брату, который тайком посещал собрания «Друзей Сиона». Эта новая организация, призывающая создавать отряды самообороны и готовиться к возвращению в Святую Землю, возбуждала его любопытство. Настоящий билуец! Нет, он не поддастся соблазну, ведь отец относится к «Друзьям Сиона» с неодобрением.
Они завернули за угол и вошли в мастерскую, поцеловав, как водится, мезузу – священный свиток в коробочке, прибитой к дверному косяку. Сильно пахло кожей. Отец поднял голову и улыбнулся.
– Здравствуй, отец, – сказали они в один голос и пошли за занавеску, в угол подвала, который служил им спальней.
Симон сразу почувствовал по их поведению, что они только что шептались о чем то тайном. Он догадывался, на что Яков подбивает брата, но не сказал ни слова. Пусть сами решат, подумал Симон. Не стоит навязывать им свою волю даже заговаривать первым. Пусть они придут ко мне сами.
По меркам местечка, Симона считали счастливчиком. Все в его семье здоровы, у него работа, которая, хоть и скудно, все же кормит их.
Смертность среди евреев была вдвое выше, чем среди остального населения России. Но бедствовали не одни евреи. По всей стране раздавались требования: земли, воли, реформ! Однако положение евреев было хуже некуда, так что их можно было найти во всех подпольных организациях, стремившихся свергнуть царское самодержавие.
Россию охватило брожение. Появились отважные люди, прямо призывавшие к восстанию. Лишь тогда царь Александр Второй отменил крепостное право и в числе прочих реформ несколько смягчил законы, касавшиеся евреев. Новые правила разрешали евреям ремесленникам проживать в Москве. В Бессарабии евреям разрешили владеть землей.
Но реформы были явно недостаточны. Недовольство не исчезло, страна продолжала бурлить. Стараясь отвлечь внимание народа от истинных причин его бедственного положения, царские чиновники направили гнев людей на привычного козла отпущения – евреев. Ненависть к евреям, замешанная на религиозных предрассудках, усиливалась теперь поиском виновных. Русское правительство превращало антисемитизм в надежное политическое оружие. С помощью данных об участии евреев в террористической организации «Земля и воля» оно надеялось доказать, что революционное движение – это еврейский заговор с целью посеять анархию и под шумок захватить власть в России.
Это оружие тщательно оттачивалось и совершенствовалось до тех пор, пока обыватели не обрушили погромы на еврейские местечки в черте оседлости. Рекой потекла кровь. Погромщики бесчинствовали, грабили, насиловали, но полиция смотрела на это сквозь пальцы, а то и сама участвовала в погромах.
1 марта 1881 года на евреев обрушилась страшная катастрофа: был убит Александр Второй. Одна из участниц заговора оказалась еврейкой!
Годы, последовавшие за убийством царя, были ужасны Сигналом к погромам, начавшимся в городах и местечках черты оседлости, стала коронация Александра Третьего.
Наибольшим влиянием при дворе Александра Третьего пользовался заслуживший мрачную известность Победоносцев. В его глазах свобода, равенство, братство были крамолой, лозунгами черни, которой он объявил беспощадную войну.
Насчет евреев у Победоносцева были особые планы. В качестве обер прокурора Святейшего Синода он заручился молчаливым согласием Православной Церкви на проведение в жизнь своего плана, сводившегося к вытеснению еврейского населения из России. Тех, кто не обратится в христианство или не согласится на изгнание, ждали погромы. Победоносцев провел с десяток законов, сведших на нет свободы, дарованные евреям.
После событий 1881 года евреи принялись искать выход из нового положения. Выдвигались сотни предложений, одно другого несбыточней. В общинах все громче раздавались голоса людей, называвших себя «Друзьями Сиона».
Появилась брошюра Леона Пинскера, где указывался путь решения еврейского вопроса. Брошюра призывала к освобождению собственными силами – единственной возможности вырваться из черты оседлости.
Группа еврейской молодежи из города Ромны действительно покинула черту и отправилась в Палестину с девизом «Beth Iakov Leku Ueneelkha» . Эта отважная группа из сорока человек получила широкую известность под названием БИЛУ, составленным из первых букв их девиза.
Билуйцы построили небольшую деревню в Саронской Долине и назвали ее Ришон Лецион – Первенец Сиона.
Погромы в черте оседлости усиливались и достигли пика жестокости в Пасхальную неделю 1882 года, после чего в Землю Обетованную подались новые группы билуйцев; Движение «Друзья Сиона» крепло с каждым днем. В Саронской долине билуйцы построили еще один поселок Петах Тиква – Врата Надежды, в Галилее основали Рош Пину – Краеугольный Камень, в Самарии – Зихрон Иаков – Память о Иакове.
К 1884 году на Святой Земле уже было с полдюжины маленьких поселений, жители которых мужественно боролись за свое существование.
По ночам в Житомире и других городках черты оседлости происходили тайные собрания. Молодежь начинала бунтовать против вековой покорности отцов.
Яков Рабинский, младший из братьев, с головой окунулся в новую жизнь. Часто он лежал ночью без сна в углу, где спал вместе с братом, и глядел в темноту. Какое это было бы счастье – бросить все и отправиться в Святую Землю! Голова Якова была набита историями о славном прошлом евреев. Он часто воображал, как он, Яков Рабинский, плечом к плечу с Иудой Маккавеем изгоняет завоевателей из Иудеи и вместе с ним победоносно входит в Иерусалим.
Юноше представлялось, что он, Яков Рабинский, стоит рядом с Симоном Бар Гиорой, который восемнадцать месяцев удерживал Иерусалим под натиском Рима. Что он, закованный в цепи, следует за легендарным и гордым еврейским героем, брошенным в Риме на растерзание львам.
Или вот он, Яков Рабинский, сражается рядом с величайшим из героев Бар Кохбой, наводящим страх на римлян.
Или вот он там – в Геродиуме, Махерусе, Массаде, Бейтаре, где после долголетней осады легли все до последнего…
Однако более всех героев древности Якова привлекал рабби Акива, принявший мученическую смерть в Кесарии, – учитель, ученый и боец.
Яков стал ходить на собрания «Друзей Сиона», едва они появились в Житомире. Призыв к освобождению собственными силами звучал для него райской музыкой. «Друзьям Сиона» очень хотелось привлечь в свои ряды и его брата, силача Иосю, но тот держался в стороне.
Однако после того, как на собрании в свечной мастерской Когана выступил прибывший из Палестины член группы БИЛУ, Иося не выдержал. Он расспросил брата: какой он, этот билуец, что сказал, как себя вел.
– Думаю, Иося, тебе надо сходить со мной на собрание.
Иося вздохнул. Это означало первый раз в жизни вступить в спор с отцом.
– Ладно, – шепнул он наконец и до самого вечера молился, испрашивая прощения за грех, который собирался совершить.
Братья сказали отцу, что отправляются читать Кадиш – поминальную молитву по недавно скончавшемуся соседу. А сами поспешили в мастерскую свечника Когана. Как и отцовская, она располагалась в подвале. Здесь сладко пахло воском. Окна тщательно занавесили, а на улице выставили караул. Иося увидел среди присутствующих много знакомых, и это его сильно поразило. Выступал человек из Одессы, которого звали Владимиром.
Владимир держался и говорил совсем не так, как они. Он и выглядел совсем по другому: без бороды, без пейсов, одетый в кожаные сапоги и кожаную куртку. Как только он заговорил, Яков забыл обо всем на свете. Но Владимира то и дело перебивали издевательские голоса:
– Уж не Мессия ли ты, что зовешь нас на родину предков?
– А ты, случаем, не наткнулся на Мессию под кроватью, где прятался в дни погрома? – ответил Владимир.
– Ты уверен, что ты не царский агент?
– А ты уверен, что ты не следующая царская жертва? – парировал Владимир.
Наконец установилась тишина. Владимир говорил спокойно. Он кратко коснулся истории евреев в Польше и России, затем перешел к Германии и Австрии, потом заговорил о насильственном изгнании евреев из Франции и Англии.
Владимир напомнил, как Папа Римский призвал христиан освободить Святую Землю и как крестоносцы три столетия истребляли евреев именем Господа. Он рассказал об испанской инквизиции, во время которой над евреями именем церкви Христовой совершались самые невероятные зверства.
– Товарищи, нет такого места на свете, где бы над нами не издевались. Мы должны вновь стать нацией, вот в чем наше единственное спасение. Пинскер это понял, поняли «Друзья Сиона» и, наконец, билуйцы. Мы должны восстановить Дом Иакова.
Когда возвращались домой, Яков возбужденно говорил:
– Видишь, Иося? Я был прав! Даже рабби Липцин и тот пришел на собрание!
– Мне еще надо подумать, – уклончиво ответил Иося, но в глубине души он уже знал, что Владимир и Яков правы.
На улице было тихо и темно. Дойдя до дома, они быстро поцеловали мезузу и вошли. На верстаке горела свеча. Отец стоял в длинной ночной рубашке, заложив руки за спину.
– Здравствуй, отец, – сказали они скороговоркой, спеша пройти за занавеску.
– Подождите! – приказал Симон.
Братья подошли к верстаку. В эту минуту послышался голос матери:
– Симон, ребята дома?
– Дома.
– Скажи им, чтобы не ходили так поздно.
– Ладно, мать, – ответил Симон. – Ложись, я им скажу.
Симон взглянул сначала на Якова, затем на Иосю, затем опять на Якова.
– Я завтра скажу вдове Горовица, что теперь ее покойному мужу Царство Небесное обеспечено: оба моих сына прочитали по нему Кадиш.
Иося не мог лгать отцу.
– Мы не молились за упокой Горовица, – пробормотал он.
Симон изобразил удивление и поднял руки.
– Вот как! Впрочем, мне следовало догадаться. Вы, верно, невесту смотрели. Как раз сегодня у меня был Абрам, наш шадхен. Говорит: «Хороший парень этот твой Иося. Он приведет к тебе в дом богатейшую невесту». Представляешь, Иося? Он подыскивает для тебя невесту.
– Никакой невесты мы не смотрели, – вырвалось у Иоси.
– Как? Вы не были ни на смотринах, ни на молитвенном собрании?.. Может, вы в синагоге задержались за священными книгами?
– Нет, отец, – чуть слышно ответил Иося.
Яков не мог больше сдерживаться и крикнул:
– Мы были на собрании «Друзей Сиона»!
Иося с глуповатым видом уставился на отца, краснея и кусая губы, а Яков был рад, что наконец то сказал отцу правду. Симон вздохнул и пристально посмотрел на сыновей.
– Вы меня обидели, – сказал он наконец.
– Именно поэтому мы и молчали. Не хотели обижать тебя, – ответил Иося.
– Я обижен не тем, что вы пошли на собрание «Друзей Сиона», а тем, что сыновья Симона Рабинского не доверяют своему отцу.
Теперь и Яков смутился.
– Но ведь если бы мы тебе сказали, ты бы мог и запретить.
– Ну ка, Яков, скажи мне, когда я запрещал вам набираться знаний? Разве я вам когда нибудь запрещал читать книжки? Даже когда тебе взбрело на ум прочесть, прости Господи, христианское Евангелие, разве я тебе запретил?
– Нет, отец, – ответил Яков.
– Нам пора поговорить в открытую, – сказал Симон.
Рыжие волосы Иоси светились в розовом свете свечи. Он стоял перед отцом, на целую голову выше его, и говорил без колебаний. Иося был медлителен, но, раз приняв решение, редко менял его.
– Мы с Яковом не хотели обижать тебя потому, что знаем, как ты относишься к «Друзьям Сиона» и к новым идеям. Но я рад, что пошел сегодня на собрание.
– Я тоже рад, что ты пошел, – ответил Симон.
– Рабби Липцин предложил мне записаться в отряд самообороны.
– Рабби Липцин нарушает столько обычаев, что я начинаю сомневаться, еврей ли он.
– В том то и дело, отец, – сказал Иося. – Тебя просто пугают эти новые идеи.
Симон вышел из за верстака, обнял сыновей за плечи, повел их за занавеску и усадил там на койку.
– Вы думаете, я не понимаю, что происходит в ваших головах? Новые идеи – смотри ка! Совершенно те же разговоры об освобождении и самообороне велись, еще когда я был мальчишкой. Вы переживаете сейчас кризис, который переживает в своей жизни каждый еврей. Вам хочется найти ответ на мучающие вас вопросы, найти свое место в жизни. В вашем возрасте я даже подумывал о крещении. Так что напрасно вы думаете, будто я не смогу вас понять.
Иося был поражен. Его отец подумывал о крещении!
– А что плохого, если мы хотим постоять за себя? Разве грешно бороться за лучшую жизнь? – запальчиво спросил Яков.
– Ты – еврей, – ответил отец, – а это налагает кое какие обязанности.
– Прятаться под кровать, когда придут бандиты?
– Не повышай голоса на отца, – бросил Иося.
– Никто не говорит, что быть евреем – легко. Мы родились не затем, чтобы наслаждаться благами жизни. Мы пришли на свет, чтобы соблюдать законы, установленные Господом. Вот наша миссия, вот наша цель.
– А то, как живем, – расплата! – резко ответил Яков.
– Придет время, и явится Мессия. Он поведет нас назад на родину, – невозмутимо продолжал Симон, – и я не
думаю, что дело Якова Рабинского – подвергать сомнению мудрость Всевышнего. Я думаю, дело Якова Рабинского состоит в том, чтобы жить по законам Священной Торы.
В глазах Якова заблестели слезы гнева.
– Я вовсе не сомневаюсь в мудрости Всевышнего, – крикнул он, – я только сомневаюсь в мудрости некоторых людей, которые берутся толковать эти законы.
Наступило молчание. Иося нервно глотал слюну. Никто никогда не смел говорить с его отцом в таком тоне. Но в глубине души он восхищался смелостью брата.
– Если мы сотворены по образу и подобию Бога, – продолжал Яков, – то Мессия живет в каждом из нас, а тот Мессия, который в моей душе, велит мне обороняться и стоять за себя. Он повелевает мне присоединиться к «Друзьям Сиона» и отправиться с ними в Землю Обетованную. Вот что мне велит Мессия, отец.
Симон Рабинский был по прежнему невозмутим.
– За тысячи лет нашей истории мы немало настрадались от всякого рода лжемессий. Боюсь, ты тоже попался на удочку одного из них.
– А как же мне отличить настоящего от мнимого? – вызывающе спросил Яков.
– Вопрос заключается вовсе не в том, распознает ли и признает ли Яков Рабинский Мессию. Вопрос заключается в том, признает ли Мессия Якова Рабинского. Если Яков Рабинский начнет отходить от Господних законов и прислушиваться к мнимым пророкам, то Мессия, безусловно, не признает его за еврея. Я предлагаю поэтому Якову Рабинскому, чтобы он оставался евреем и следовал дорогой своего отца, своего народа.

Глава 4

Бей жидов!
Через окно, разбив стекло, в класс влетел камень. Раввин поспешно повел ребят черным ходом в подвал. На улицах обезумевшие от страха евреи беспорядочно бежали кто куда в тщетных поисках укрытия от озверевшей толпы, насчитывавшей по меньшей мере тысячу человек.
– Бей жидов! – исступленно орала толпа. – Бей жидов!
Это был очередной погром, вдохновителем которого был Андреев, горбатый директор местной гимназии и один из самых ярых антисемитов в Житомире. Гимназисты Андреева, ворвавшись в еврейские кварталы, били окна, громили лавки, выволакивали на улицу евреев, которые не успели спрятаться, и жестоко избивали их.
– Бей жидов!.. Бей жидов!.. Бей жидов!..
Яков и Иося бросились домой. Они спешили по узким пустынным закоулкам, чтобы защитить и спасти родителей. То и дело раздавался топот казачьих лошадей, исступленный рев гимназистов, и братьям не раз приходилось прятаться.
Но вот они свернули на свою улицу и напоролись на шайку хулиганов в гимназических фуражках – это были ученики Андреева.
– Вот еще двое!
Яков и Иося повернули назад, стремясь увести их от родительского дома. С визгом и улюлюканьем гимназисты бросились за ними. Погоня продолжалась, пока гимназисты не загнали братьев в тупик. Иося и Яков стояли, припертые к стене, тяжело дыша и вытирая пот, ливший с них градом, а гимназисты, образовав полукруг, подступали все ближе. Главарь погромщиков с куском трубы в руке подошел совсем близко и замахнулся на Иосю.
Иося отбил удар, схватил гимназиста и что было силы швырнул его на остальную банду. Яков, всегда носивший в карманах камни, поддержал брата. Швырялся он метко, и тут же двое хулиганов схватились за пробитые головы. Этого хватило, чтобы гимназисты, не ожидавшие сопротивления, обратились в бегство.
Ребята помчались домой.
– Мать! Отец!
В мастерской все было разбито вдребезги. Они нашли обезумевшую от страха мать в дальнем углу. Иося бросился к ней.
– Где отец?
– Тора! – крикнула мать. – Тора!
В это время Симон Рабинский пробирался к амвону горящей синагоги. Он раздвинул занавес с вытканными десятью заповедями и достал Тору, пергаментный свиток Моисеева Пятикнижия.
Симон прижал священный свиток к груди, чтобы защитить его от пламени, и, пошатываясь, стал пробираться к выходу. Из за дыма нечем было дышать. Кое как он дополз до выхода.
Десятка два молодчиков ждали его на улице.
– Бей жида!
Симон прополз на коленях несколько шагов и рухнул без сознания, прикрыв Тору своим телом. Ему раскроили череп дубинкой, кованые сапоги обезобразили лицо…
В смертельной муке Симон Рабинский выкрикнул:
– Слушай, Израиль…
Его труп был изуродован до неузнаваемости. Тору погромщики бросили в огонь.
Все житомирское гетто оплакивало гибель Симона Рабинского, который умер самой достойной для еврея смертью – защищая Тору. Его похоронили вместе с десятками других жертв андреевского погрома.
Для Рахили Рабинской гибель мужа стала очередным звеном в бесконечной цепи трагедий, из которых состояла ее жизнь. Но на этот раз ее силы и воля были надломлены. Сыновья не могли ее утешить. Родственники увезли Рахиль в другое местечко.
Иося и Яков ходили два раза в неделю в синагогу читать Кадиш по отцу. Иося помнил, как старался отец жить настоящим евреем, чтобы Мессия немедленно признал его. Всю жизнь отец посвятил одному – блюсти закон Божий. Может быть, он был прав, и жизнь действительно дана евреям не для того, чтобы наслаждаться ею, а чтобы хранить Божьи законы? Убитый горем Иося пытался найти хоть какое нибудь оправдание гибели отца.
В душе Якова бушевала ненависть. Даже во время молитвы его душила злоба, и он не находил себе места от желания мстить.
Иося понимал, что происходит с братом, и не спускал с него глаз. Он пытался успокоить его и утешал как мог, но все было бесполезно.
Через месяц после гибели Симона Рабинского Яков взял длинный отцовский нож, ночью украдкой вышел из дома и направился на улицу, где жил Андреев.
Иося проснулся от неясного ощущения тревоги. Заметив, что брата нет, он тут же натянул одежду и выбежал на улицу. Иося знал, куда мог направиться Яков.
В четыре часа утра Яков Рабинский постучал медным молотком в дверь андреевского дома. Когда горбун приоткрыл дверь, Яков выскочил из темноты и по самую рукоятку всадил ему нож в сердце. Андреев коротко взвизгнул и упал замертво.
Иося застал брата над трупом убитого, от которого тот не мог оторвать взгляда. Он схватил его за руку и потащил прочь.
Сутки они прятались в подвале рабби Липцина. Весть об убийстве Андреева распространилась с быстротой молнии. Еврейские старейшины собрались и приняли решение.
– Есть основания опасаться, что вас узнали, – сказал раввин, вернувшись с собрания. – Какие то люди будто бы видели тебя, Иося.
Иося принялся кусать губы, но даже не заикнулся о том, что пытался помешать убийству. Яков же не чувствовал никакого раскаяния.
– С удовольствием повторил бы сейчас то же самое, – сказал он.
– Мы, конечно, понимаем, почему ты сделал это, – сказал раввин, – но все равно это тебя не оправдывает. Может разразиться новый погром. С другой стороны… мы – евреи, и справедливости нам ждать не приходится. Поэтому принято решение, которому вы должны безоговорочно подчиниться.
– Да, рабби, – сказал Иося.
– Вы переоденетесь гоями. Дадим вам продукты и деньги, которых хватит на неделю. Вы должны сейчас же покинуть Житомир и никогда сюда не возвращаться.
Так в 1884 году Яков и Иося Рабинские, четырнадцати и шестнадцати лет, стали беглецами. Они шли на восток, в сторону города Лубны, что километрах в ста с лишним от Житомира. Шли только по ночам, а днем прятались. В Лубнах они сразу направились к раввину – в городе о них уже знали. Здесь тоже собрали старейшин, и было решено дать им продуктов и денег еще на неделю. На этот раз они направились в Харьков в надежде, что в большом городе их будут искать не так упорно.
Прошло двадцать дней, прежде чем им удалось добраться до Харькова. К тому времени по всей черте оседлости только и говорили что о братьях Рабинских. Власти считали их поимку делом чести. Две недели парни скрывались в сыром подвале харьковской синагоги. Об этом знали только Раввин и кое кто из старейшин.
Наконец рабби Соломон спустился к ним в подвал.
– Здесь тоже небезопасно, – сказал он. – Через несколько дней вас все равно найдут. Полицейские уже ходят вокруг и разнюхивают. А на носу зима, пробираться дальше станет почти невозможно.
Рабби вздохнул и покачал головой.
– Мы пытались раздобыть для вас бумаги, которые позволили бы вам выбраться, но, боюсь, это не получится: уж больно хорошо вас знают в полиции. Остается одно: тут в деревнях живет несколько еврейских семейств, выдающих себя за крещеных. Нам кажется, вам лучше всего пересидеть у них хотя бы до весны.
– Рабби Соломон, – ответил Яков, – я очень благодарен за все, что вы сделали для нас, но мы с братом уже приняли другое решение.
– А именно?
– Мы отправимся в Палестину, – сказал Яков.
Старик был ошеломлен.
– В Палестину? А как?
– Мы уже продумали маршрут. С Божьей помощью доберемся.
– Конечно, Бог вам поможет, но, знаете, все таки нехорошо, когда люди пытаются заставить Бога совершить чудо. До Одессы добрых шестьсот верст. И если вы даже доберетесь туда, вам все равно не сесть на пароход без бумаг.
– А мы пойдем вовсе не через Одессу.
– Но ведь другого пути нет.
– А пешком?
Рабби Соломон открыл рот от удивления.
– Моисей странствовал сорок лет, – сказал Яков, – мы управимся быстрее.
– Молодой человек, мне очень хорошо известно, что Моисею пришлось странствовать сорок лет. Однако как вы собираетесь добраться до Палестины?
– Сейчас скажу, – вступил в разговор Иося. – Мы отправимся на юг. Как раз на юге нас не станут разыскивать. Мы выберемся из черты, проберемся в Грузию, а оттуда в Турцию.
– Это же чистое безумие! То, что вы задумали, совершить невозможно. Неужели вы в самом деле надеетесь пройти пешком свыше трех тысяч верст по совершенно незнакомой местности, перевалить через высочайшие горы, и вдобавок скрываясь от полиции? Да ведь у вас еще молоко на губах не обсохло!
Глаза Якова горели, когда он поднял их на раввина.
– Господь соберет своих сыновей и дочерей со всех концов земли! – убежденно сказал он.
Вот так и получилось, что братья Рабинские, которых разыскивали по делу об убийстве, покинули Харьков и направились сначала на восток, а затем повернули на юг. Зимой, по ночам, в нечеловеческий мороз, по льду и снегу они шли, обмотав тряпками ступни, – шаг за шагом, версту за верстой, неделю за неделей.
Весной они дошли до Ростова. Местные евреи приняли их, накормили и обогрели, дали новую одежду. Несколько недель братья восстанавливали силы, прежде чем продолжить свой путь.
Хотя погода теперь не мешала, двигаться приходилось с еще большей осторожностью – они вышли за черту оседлости и не могли больше рассчитывать на помощь еврейских общин.
Тем временем приближалась новая зима.
Братьям пришлось решиться на трудный выбор: либо попытаться зимой перевалить через Кавказский хребет, либо попробовать перебраться через Черное море на каком нибудь судне.
В Ставрополе им удалось украсть одежду и пищу для похода. Затем, спасаясь от полиции, братья забрались в горы и направились в сторону Армении.
И снова лютая зима. Теперь они шли днем, пробираясь через перевалы и воруя еду в деревнях. Прошлая зима закалила их, и они чувствовали себя уверенно. Все сильнее их тянуло в Палестину, это поддерживало их силы. Но дорога давалась трудно. Когда становилось совсем невмоготу, Яков читал по памяти Библию.
Но вот настала вторая весна. Перейдя границу, они впервые вдохнули воздух свободы: «матушка Россия» осталась навсегда позади.
Теперь им не требовалось скрываться. Вокруг была загадочная страна, все звучало и даже пахло как то непривычно. В Восточной Турции много гор, и пробирались они медленно. У них не было ни документов, ни еды. Когда пищу не удавалось украсть, они нанимались на полевые работы. Дважды той весной их сажали в тюрьму, правда ненадолго.
Иося решил, что пора перестать воровать: ведь если поймают, могут отправить обратно в Россию.
В середине лета братья миновали подножие горы Арарат, к которой в незапамятные времена причалил Ноев ковчег. Они спешили дальше на юг, пока не наступили холода.
В каждой деревне они первым делом спрашивали: «Евреи здесь есть?»
В некоторых деревнях действительно жили евреи. Они встречали братьев по доброму, приглашали к себе в дома кормили, одевали, давали отдохнуть. Это были простые крестьяне, невежественные и суеверные. Тем не менее они свято чтили Тору, соблюдали субботу и праздники.
– Евреи здесь есть?
– Мы евреи.
– Мы хотим поговорить с вашим раввином.
– Куда вы, ребята, идете?
– В Землю Обетованную.
Эти слова творили чудеса и всюду служили пропуском.
– Евреи здесь есть?
– В соседней деревне живет несколько семей…
Ни разу им не отказали в гостеприимстве.
Так прошло еще два года. Братья упрямо продолжали свой путь, останавливаясь лишь для отдыха и чтобы заработать на хлеб.
– Евреи здесь есть?
И вот они добрались до сирийской границы. Еще одна незнакомая страна.
В Алеппо братья впервые познакомились с арабским миром. Они шли по базарам, по покрытым грязью и навозом переулкам, а с минаретов раздавались мусульманские песнопения…
Наконец перед ними предстала сине зеленая гладь Средиземного моря. Море появилось внезапно, и после холодных горных ветров они обливались потом, угодив в тридцатиградусную жару. Они шли вдоль берега все дальше к югу.
– Евреи здесь есть?
Да, здесь тоже были евреи, но опять совсем другие, во всем похожие на арабов: та же одежда, тот же язык. Они, однако, знали и иврит и Тору. Точно так же, как и в российской черте оседлости и в Турции, эти евреи без лишних расспросов оказывали братьям Рабинским гостеприимство, делились с ними пищей и кровом и так же благословляли их на святой подвиг.
Путь вел теперь в Ливан – через Триполи и Бейрут. И вот они уже совсем близко от Земли Обетованной.
– Евреи здесь есть?
Шел 1888 год. Минуло сорок месяцев с той ночи, когда братья бежали из Житомира. Иося стал стройным атлетом. Ему исполнилось двадцать лет, и теперь он носил пламенно рыжую бороду.
Якову исполнилось восемнадцать. Он тоже возмужал и окреп за время похода, но почти не вырос, да и характер его не изменился – остался таким же дерзким и беспокойным.
Они стояли на вершине горы. Перед ними простиралась долина. Яков и Иося Рабинские смотрели вниз на Хулу в Северной Галилее. Иося присел на скалу и заплакал. Их поход наконец то закончился.
Яков положил руку на плечо брата:
– Мы дома, Иося! Мы дома!

Глава 5

Они смотрели с вершины горы на простиравшуюся перед ними страну. По ту сторону долины, на ливанской стороне, возвышался покрытый снегом Хермон. Под ними лежало озеро Хула. Справа в горах приютилась арабская деревушка. Иося Рабинский был охвачен волнением, какого он еще ни разу не испытывал. До чего же прекрасна Земля Обетованная, если смотреть отсюда! Он поклялся, как это часто делают молодые люди, что обязательно вернется сюда и будет долго смотреть на эту землю, когда она станет его землей.
Братья провели сутки на вершине горы, а на следующее утро спустились к арабской деревушке. Белые саманные домики, теснившиеся в ложбинке, сияли в утреннем солнце. Луга и оливковые рощи тянулись вниз до самого озера. Ишаки перевозили тощие снопики невзрачного урожая. В виноградниках мелькали женщины. Деревушка была, вероятно, такой же, как и тысячу лет назад.
Чем ближе Иося и Яков подходили к селению, тем оно становилось непригляднее. Вскоре братьям ударила в нос невыносимая вонь. В деревне их встретили подозрительно. Женщины с закутанными лицами поспешно спрятались в убогие хижины. Улицы здесь были сплошь покрыты верблюжьим и ослиным навозом, над которым кружили тучи мух. Сонная собака лежала без движения в сточной канаве, наслаждаясь прохладной сыростью. Половина домов была полуразрушена, в них, разделенные перегородками, жили вместе люди и скот.
Братья остановились возле деревенского колодца, у которого разговаривали стройные девушки с огромными кувшинами на головах.
Как только к колодцу подошли чужие мужчины, все мгновенно замолкли.
– Можно попить? – спросил Иося.
Никто не ответил. Братья сами вытащили ведро воды, умылись, напились, наполнили свои фляги и двинулись дальше.
Чуть в стороне стояла покосившаяся хижина, служившая кофейней. Мужчины лениво сидели или лежали на драных коврах, предоставляя женам работать в поле. Некоторые играли в нарды. В воздухе пахло крепким кофе, табаком, гашишем.
– Нам бы хотелось спросить кое что, – сказал Иося.
После некоторого молчания поднялся один араб и велел им следовать за собой. Он повел их за деревню, в сторону речушки. Там стояла небольшая мечеть с минаретом, рядом с ней – небольшое помещение, в котором размещалось деревенское начальство. Их пригласили войти и предложили сесть. Высокие толстые стены были побелены известкой, окна хорошо пригнаны, отчего в комнате задерживалась прохлада. По всей длине стен стояли широкие скамьи с пестрыми подушками. Над ними висели сабли, пистолеты, портреты каких то людей, некоторые из них были одеты по европейски.
Вошел мужчина лет двадцати пяти в полосатом халате до колен, в головном уборе с черной окантовкой. Похоже, что это был состоятельный человек.
– Меня зовут Камал, я мухтар села Абу Йеша, – сказал он и хлопнул в ладоши, блеснув кольцами на пальцах.
Гостям подали фрукты и кофе. В комнате воцарилось молчание. Затем один за другим стали входить старейшины села.
К удивлению братьев, Камал немного говорил на иврите.
– На месте, где стоит эта деревня, похоронен, по преданию, Иисус Навин, – сказал он. – Иисус Навин не только еврейский герой, но и мусульманский пророк.
Затем, по арабскому обычаю не задавая прямых вопросов, Камал повел беседу вокруг да около, чтобы узнать, кто они такие, эти гости, и зачем прибыли. Под конец он осторожно осведомился, не заблудились ли они, так как еще не было случая, чтобы хоть один еврей забрел в Хулу.
Иося пояснил, что они пришли с севера и ищут ближайшее еврейское селение. Через полчаса окольных расспросов Камал окончательно убедился, что эти двое не собираются селиться в его владениях, и рассказал, что он не только местный мухтар и владелец всей земли в Абу Йеше, но еще и духовный вождь общины, единственный грамотный человек в деревне.
Иосе мухтар понравился, но чем именно, он не смог бы объяснить. Он рассказал Камалу об их бегстве из России, долгом путешествии, о том, что они мечтают поселиться в Святой Земле и обрабатывать ее. Отведав фруктов, гости стали прощаться.
– Вы найдете евреев километрах в тридцати к югу. Если поднажать и не сворачивать с дороги, туда можно добраться еще засветло – в Рош Пину.
Рош Пина! Неужели правда! Они не раз слышали это название еще в Житомире.
– Рош Пина на полпути от Хулы до Тивериадского озера. Вам попадется по дороге большой курган. Под ним – древний город Хоцор… Да поможет вам Аллах в пути!
Дорога шла по полям села Абу Йеши, затем – вдоль зловонных болот Хулы. Иося оглянулся и посмотрел туда, где они стояли утром.
– Я вернусь, – сказал Иося себе, – я обязательно вернусь…
В полдень они дошли до кургана, о котором говорил Камал. Взбираясь наверх, они все время думали, что здесь похоронен древний Хоцор. Иося снова разволновался:
– Ты только подумай! Может быть, Иисус Навин стоял на этом самом месте, сражаясь с хананеянами.
На Святой Земле он пришел в такое приподнятое настроение, что совершенно не замечал угрюмого состояния брата. Яков не хотел огорчать Иосю и поэтому молчал, но его настроение портилось с каждым часом.
В сумерках они дошли до Рош Пины, Краеугольного Камня, самого северного из еврейских поселений. Их появление вызвало суматоху. Братьев привели в небольшое здание, служившее местом для сходок, и стали жадно расспрашивать. Но они покинули Житомир сорок месяцев назад и могли рассказывать лишь то, что после 1888 года погромы становились с каждым разом все страшнее.
Рош Пина жестоко разочаровала братьев. Вместо цветущих хозяйств они нашли запущенную деревню. Несколько десятков евреев жили здесь лишь немного лучше, чем арабы в Абу Йеше.
– Порой я думаю, что, пожалуй, стоило бы остаться в России, – сказал один из поселенцев. – Там мы по крайней мере жили среди евреев: читали книги, слушали музыку, было с кем поговорить, были женщины. Здесь ничего этого нет и в помине.
– Но как же! Ведь сколько говорили на собраниях «Друзей Сиона»… – вставил Иося.
– Ну, конечно, сначала мы тоже были полны решимости, но вскоре растеряли все идеалы. Вы только посмотрите! Все так запущено, здесь уже ничего не сможет вырасти. То немногое, что у нас есть, крадут бедуины, а что остается после них, отнимают турки. На вашем месте, ребята, я пошел бы в Яффу и на первом же пароходе уплыл в Америку. Если бы не помощь Ротшильда, Гирша и Шумана, мы бы здесь давно подохли с голоду.
«Какая чушь», – подумал Иося.
Наутро они покинули Рош Пину и направились через горы в Сафед, один из четырех городов, которые евреи почитали священными, расположенный на красивом холме, что отделяет Хулу от Галилеи. В Сафеде жило уже четвертое поколение евреев, изучающих тайное учение каббалы, и Иося надеялся, что их разочарование развеется. Однако повторилось то же, что и в Рош Пине. Братья встретили несколько сот стариков, которые только и знали, что корпели над книгами. Жили они на пожертвования евреев всего мира и ничуть не думали о восстановлении Дома Иакова. Они хотели только одного: сидеть тихо, хотя бы и в нищете, и изучать священные книги.
Наутро братья Рабинские ушли из Сафеда. Они поднялись на гору Канаан, расположенную неподалеку, и сделали там привал. Перед ними открывалась великолепная картина. Позади была конусообразная гора, на которой расположен Сафед, а дальше к югу – Тивериадское озеро. На севере – склоны Хулы. Именно здесь Иося впервые ступил на родную землю. Да, клялся он еще и еще, когда нибудь это будет его собственная земля.
Яков не скрывал больше горечи:
– Всю нашу жизнь, все молитвы мы посвятили одному. И вот – смотри!
Иося обнял брата за плечи.
– Я смотрю. Посмотри и ты. Посмотри, какая кругом красота! Вот увидишь, когда нибудь мы сделаем так, чтобы все в этой стране стало таким же красивым.
– Я уже не знаю, во что мне еще верить, – тихо ответил Яков. – Все эти ночи в горах, когда мы коченели от холода… весь летний зной… к этому ли мы стремились?
– Ну ладно, нечего падать духом. Завтра мы пойдем в Иерусалим.
Иерусалим! Услышав магическое слово, Яков воспрял духом.
На следующее утро они спустились с горы Канаан и двинулись на юг, вдоль Тивериадского озера, пересекли Гиносарскую долину, миновали Арбель и Хитимские выступы, где сын курдов Саладин когда то разбил крестоносцев.
Чем дальше они шли, тем становились печальнее.
В Земле Обетованной отнюдь не текли молоко и мед. Это была страна зловонных болот, оголенных склонов, каменистых полей и бесплодной почвы. Эта земля давно растеряла свое древнее плодородие и лежала перед ними голая, вся в ранах.
В центре Галилеи они поднялись на прославленную гору Табор, которая сыграла такую большую роль в истории их народа. Здесь еврейская Жанна д'Арк Девора и ее полководец Барак устроили засаду, наголову разбив врага, который пытался завладеть страной. Вокруг со времен крестоносцев лежали руины, а неподалеку, на месте, где произошло преображение Христово, стоял маленький монастырь. С грустью смотрели братья на безрадостную картину, представшую их глазам: серая, лишенная растительности, умирающая земля.
Они продолжали путь с тяжелым сердцем, окруженные тенями прошлого. Вот гора Гильбоа, где в битве пали Саул и Ионафан и где похоронен Гедеон, вот Вифлеем и Иерихон…
Дойдя до Иудейских гор, они снова воспряли духом! Древние террасы стояли еще с того времени, когда сотни тысяч евреев пожинали здесь богатые плоды земли. Теперь от изобилия не осталось и следа: склоны гор лежали нагие, выветрившиеся. И все же один вид этих древних террас глубоко взволновал юношей,
Добравшись до вершины, Иося и Яков Рабинские наконец увидели город Давида!
Иерусалим! Кровь их сердца, самая сокровенная мечта! В это мгновение они забыли все горести и перенесенные муки. Братья вошли в город через Дамасские ворота и направились по узким проулкам и торговым рядам к знаменитой синагоге Хурва.
– Эх, был бы отец с нами! – вздохнул Иося.
– Если я тебя забуду, Иерусалим… – прошептал Яков молитву изгнанников.
От синагоги они пошли к единственной стене, сохранившейся от древнего Храма. Эта стена, величайшая святыня для всех евреев, стояла рядом с мечетью Омара.
Когда братья стали искать ночлег, их постигло жестокое разочарование. Впервые Иося и Яков столкнулись с тем, что евреи отказывают им в гостеприимстве.
Евреи Иерусалима – хасиды, религиозные фанатики – толковали закон Божий с такой строгостью, что им приходилось отказываться от очень многого. Даже в черте оседлости эти сектанты жили обособленно от всех прочих евреев. Они с неприязнью относились к билуйцам, а «Друзей Сиона» считали богоотступниками.
В эту ночь братья чувствовали себя непрошеными гостями в собственной стране. Они распрощались с Иерусалимом, спустились с Иудейских гор и направились в Яффу.
Этот древнейший город, служивший портом еще финикийцам, очень походил на Бейрут, Алеппо или Триполи. Те же узкие улицы, та же грязь и то же запустение. Правда, неподалеку находились несколько еврейских селений: Ришон Лецион, Реховот, Петах Тиква. В самой Яффе жили евреи торговцы, было даже агентство для еврейских иммигрантов. Здесь то они и узнали наконец всю правду. Во всей Палестинской провинции Оттоманской империи проживало всего лишь тысяч пять евреев, в основном старики, посвятившие жизнь молитве. Они жили в четырех городах, считавшихся святыми: Сафеде, Хевроне, Иерусалиме и Тивериаде. Сельскохозяйственные поселения, созданные руками евреев, были в очень тяжелом положении. Они существовали только благодаря помощи богатых европейских евреев: барона де Гирша, Ротшильда и швейцарского миллионера де Шумана. Высокие идеалы билуйцев понемногу улетучивались. Одно дело – мечтать о восстановлении Дома Иакова в каком нибудь подвале в черте оседлости и совсем другое – преодолевать нечеловеческие трудности в самой Палестине. У билуйцев не было никакого сельскохозяйственного опыта. Их богатые покровители посылали им на помощь специалистов, но в итоге все сводилось к использованию дешевой, рабочей силы арабов и выращиванию двух трех культур на экспорт: маслин, цитрусовых, винограда. Вести настоящее хозяйство никто не пытался.
Доходы евреев облагались огромными налогами, перед ними воздвигались немыслимые преграды и ограничения. Разбойничьи банды бедуинов смотрели на них, как на обреченных, так как евреи не умели, да и не хотели, обороняться.
И все же в окрестностях Яффы набралось несколько молодых парней вроде братьев Рабинских, перенявших идеи билуйцев. Задача возродить обнищавшую страну казалась почти невыполнимой, но если бы в стране собралось побольше евреев, можно было бы попробовать. Иося считал, что рано или поздно российские евреи ринутся в Палестину толпами, – погромы происходили все чаще, а черта оседлости уже была охвачена брожением.
…Прошел целый год, прежде чем пришел ответ от рабби Липцина. Он писал, что их мать скончалась от безутешного горя.
Прошло еще пять лет. Яков и Иося превратились в настоящих мужчин. Они работали то в порту, то на полях еврейских колоний батраками или надсмотрщиками. Работали и каменщиками, когда по инициативе богатого английского еврея Моисея Монтефиоре иммигранты стали селиться за пределами Старого города и в Иерусалиме началось новое строительство. Строительным материалом служил известняк, добываемый в Иудейских горах.
Мало помалу братья отвыкли от религиозных обрядов, которые играли такую большую роль в черте оседлости. Лишь по великим праздникам они отправлялись в Иерусалим, а в молитве проводили только Йом Киппур, День искупления, да еще Рош Гашану. Яков и Иося постепенно стали евреями совершенно нового склада. Они были молоды, сильны, но им не хватало ясной цели и соплеменников, оставленных в Европе.
Прошло еще три года. За это время в страну прибыло лишь несколько десятков поселенцев, живших на подаяния благодетелей. Но пока Яков и Иося прозябали, казалось, бесцельно в Палестине, на другом конце земли происходили Драматические события, которые определили их судьбы, а также судьбу каждого еврея на многие времена.

Глава 6


Франция, 1894 – 1897
Положение евреев во Франции и в большинстве стран Западной Европы было значительно лучше, чем на Востоке. После массовых погромов и гонений в средние века европейский антисемитизм утратил кровавый характер.
Великая французская революция принесла евреям новую жизнь. После пятнадцати веков бесправия по крайней мере одна европейская нация официально признала их людьми. Франция стала первой страной в Европе, которая предоставила евреям полные гражданские права без ограничений. При Наполеоне, который видел в иудаизме только религию, положение евреев еще более укрепилось,
В XIX веке для французских евреев началась золотая эра. Они дали стране множество блестящих врачей, юристов, ученых, поэтов, писателей, композиторов и государственных деятелей, и казалось, что наполеоновская политика ассимиляции была совершенно правильной.
Правда, антисемитизм во Франции не исчез, но стал более скрытым. Так или иначе, еврейское происхождение причиняло во Франции меньше неприятностей, чем в любой другой стране. К середине девятнадцатого столетия евреи заняли места во всех областях французской жизни и организовали мощный Всеобщий альянс, развернувший широкую деятельность.
Однако неприязнь к евреям дала рецидивы.
В конце прошлого столетия во французской армии служил молодой капитан. В 1893 году его отдали под суд, сфабриковав обвинение в продаже немцам секретных французских документов. Судебный процесс над этим человеком вызвал бурю во всем мире и нанес сильный удар французскому правосудию. Военный трибунал признал капитана виновным и приговорил к пожизненному заключению.
Этого человека звали Альфред Дрейфус.
В суровую зиму 1894 года несчастного Дрейфуса вывели для публичного разжалования. С него сорвали погоны и пуговицы, ударили по щекам и переломили его шпагу. Под приглушенный бой барабанов он был объявлен предателем Франции. Когда его уводили под конвоем, Дрейфус воскликнул:
– Я невиновен! Да здравствует Франция!
Альфред Дрейфус был евреем.
Зараза антисемитизма захлестнула Францию. На улицах Парижа толпы французов, возглавляемые Эдуардом Дрюмоном, в исступлении выкрикивали: «Смерть евреям!»
Впоследствии в дело Дрейфуса вмешался великий французский писатель Эмиль Золя. В открытом письме, адресованном французскому президенту, он заклеймил неслыханное злоупотребление французского правосудия.
При церемонии публичного разжалования Дрейфуса среди приглашенных присутствовал один человек. Хотя Дрейфуса впоследствии и оправдали, он не мог забыть крик несчастного: «Я невиновен!» Он не мог забыть и исступленных воплей парижской толпы: «Смерть евреям!» Эти видения преследовали его днем и ночью.
Звали его Теодор Герцль. Он был евреем из состоятельной будапештской семьи. Вскоре после его появления на свет родители переехали в Австрию, и мальчик вырос в Вене. Он знал иудаизм весьма поверхностно, поскольку, как и его семья, был сторонником господствовавшей тогда теории ассимиляции.
Герцль, блестящий эссеист, драматург и журналист, подобно многим творческим натурам, постоянно испытывал непонятное беспокойство и тягу к путешествиям.
Объехав чуть ли не весь свет, Герцль подался в Париж и стал там корреспондентом крупнейшей венской газеты «Нойе фрайе прессе». В Париже, беззаботном городе, работа доставляла ему радость, а главное – здесь била ключом культурная жизнь.
Что привело его в Париж? Чья невидимая рука повела его в тот парижский двор зимой? Почему именно Герцля? Он не придерживался ни еврейского образа жизни, ни еврейского образа мыслей, но, когда он услышал крики «Смерть евреям!», в нем произошла перемена.
Теодор Герцль сделал вывод, что проклятие антисемитизма никогда нельзя будет устранить окончательно. До тех пор пока будет жив хоть один еврей, всегда найдутся люди, которые будут его ненавидеть. Он стал искать выход из этого положения и пришел к выводу, к которому до него приходили миллионы евреев, к выводу, который сделал неведомый ему Пинскер: только тогда евреи станут свободными людьми, когда снова объединятся в нацию. Они должны внушать уважение как равные среди равных, а для этого необходимо собственное, всеми признанное государство. Все это Герцль изложил в небольшой книжке, которую так и назвал – «Еврейское государство».
Преисполненный сознания важности своей миссии Герцль принялся действовать. Он отправился к богатым евреям, которые поддерживали поселения в Палестине, но те откровенно высмеяли его план. Одно дело благотворительность – будучи евреями, они, конечно, не откажут в помощи нуждающимся братьям, – но воскрешать нацию – это казалось им чистым безумием.
Тем не менее идея создания еврейского государства быстро распространилась по всему миру. Она не была оригинальной, но неутомимая деятельность Герцля дала ей новую жизнь. Не жалея усилий, он вербовал сторонников.
Вскоре он получил поддержку от Макса Нордау, всемирно известного писателя, родившегося, как и Герцль, в Венгрии и пустившего корни в Париже, Вольфсона в Германии и Де Хааса в Англии. Кроме того, его план поддерживали многие высокопоставленные христиане.
В 1897 году в швейцарском городе Базеле был созван конгресс представителей евреев всего мира. Это был, в сущности, парламент мирового еврейства. Ничего подобного не бывало с тех пор, как разрушили второй Храм. На конгресс съехались сторонники ассимиляции и «Друзья Сиона», религиозные евреи и социалисты. Каких бы они ни придерживались взглядов, они были евреями и все до единого готовы были восстать против чудовищных преследований. Базельский конгресс призвал евреев вернуться на свою историческую родину, так как только создание собственного государства обеспечит им настоящую свободу.
Это движение получило название сионизм.
В то самое время, когда кровавые погромы и издевательства вспыхнули с новой силой в России, Польше, Румынии, Австрии, Германии и даже во Франции, Базельский конгресс принял свою историческую программу: «Создать для еврейского народа правоохраняемое убежище в Палестине».
Теодор Герцль записал в своем дневнике: «В Базеле я заложил основу еврейского государства. Если бы я это сказал вслух, меня бы неминуемо высмеяли. Может быть, лет через пять, и наверняка – через пятьдесят это признают все».
После формальной декларации сионизма Герцль, как безумный, ринулся в работу. Прирожденный оратор, он вдохновлял окружающих. Он завербовал массу сторонников, учредил денежные фонды и, наконец, создал всемирную организацию.
Ближайшей целью Герцля было добиться государственного договора или другой законной основы, на которой сионизм мог бы воздвигать свое здание более уверенно.
Среди евреев не было единства. На Герцля то и дело нападали люди, которые считали его политический сионизм не совсем чистым. Часть религиозного еврейства объявила его лже Мессией, другая, напротив, видела в нем настоящего Мессию. Однако движение, возглавляемое Герцлем, уже нельзя было остановить. Сотни тысяч евреев носили с собой шекель, подтверждающий их участие в движении.
Герцль тем временем добивался аудиенций у глав правительств, чтобы изложить им свои планы.
Он работал до изнеможения, растратил свое имущество, пренебрегал семьей, расстроил здоровье. Он всего себя посвятил сионизму. Наконец ему удалось добиться аудиенции у султана дряхлеющей Оттоманской империи Абдул Хамида Второго, «проклятого Абдуллы». Старый деспот хитрил, обещая, что предоставит евреям право на Палестину в обмен на огромную сумму денег, но в итоге отказал Герцлю. Это был страшный удар для еврейства.
В 1903 году резко ухудшилось положение евреев в России. В Кишиневе их снова обвинили в том, что они пользуются христианской кровью в ритуальных целях. На Пасху царские власти спровоцировали новый погром: кишиневское гетто было превращено в развалины.
На рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в решение еврейского вопроса включилась Англия. Она все больше распространяла свое влияние на Ближнем Востоке и успела стать серьезным соперником Турции. Англичане проникли в Египет, в многочисленные княжества Аравийского полуострова. Они стремились заручиться поддержкой мирового еврейства для достижения своих целей и предложили сионистам часть Синайского полуострова. Предполагалось, что, завладев Палестиной, англичане пустят туда евреев, так как Синайский полуостров граничит с Землей Обетованной. Перспективы реализации этой идеи выглядели весьма неопределенно, поэтому Герцль решил продолжать хлопоты о мандате на Палестину. В конце концов английский план лопнул.
Когда волна погромов захлестнула большую часть Европы, Герцль решил, что надо получить хоть какое нибудь временное убежище. Англичане предложили для еврейской иммиграции и колонизации Уганду. Другого выхода не было, и Герцль согласился обсудить этот вопрос на предстоящем конгрессе.
Но конгресс встретил новый английский план в штыки. Особенно возмущались сионисты из России, говорившие что в Библии нет ни слова об Уганде.
Ухудшение положения евреев в России и Польше привело к тому, что они покидали Восточную Европу тысячами. К началу двадцатого столетия в Палестину перебралось около пятидесяти тысяч евреев. Абдул Хамид Второй, видевший в них потенциальных союзников Великобритании, заявил, что не допустит больше в Палестину ни одного иммигранта из России, Польши или Австрии.
Однако в турецкой империи продавалось и покупалось все что угодно. Сионисты организовали в Англии всемирный штаб и создали ему в поддержку мощный банк. С помощью взяток они получали разрешения на въезд в Палестину для всех желающих.
Это была первая волна еврейского Исхода! Одновременно с возвращением части изгнанников в Землю Обетованную в арабском мире происходили важные события. После долгих веков чужеземного владычества среди арабов началось брожение, предвещавшее зарождение арабского национализма. Во всем арабском мире не было ни одного независимого государства.
Арабский национализм впервые проявился в либеральных кругах Ливана как прогрессивное движение, требовавшее давно назревших реформ. В Париже была созвана конференция, призывавшая арабов к пробуждению.
Новые идеи не только испугали колониалистов, но и всколыхнули местных шейхов и религиозных лидеров, решивших подчинить себе зарождающееся движение и поставить его на службу собственным интересам. Под их влиянием первоначально передовые идеи выродились в догмы. Ловко маневрируя, арабские шейхи стремились перехватить контроль над умирающей Оттоманской империей.
Двадцатый век!
Хаос на Ближнем Востоке! Сионизм! Арабский национализм! Развал Оттоманской и рост Британской империи! Все это бродило в одном гигантском котле и рано или поздно должно было перелиться через край.
Звезда Теодора Герцля молниеносно пронеслась по историческому небосклону, оставив за собой яркий и неизгладимый след. Прошло всего десятилетие с того дня, когда он услышал крик Дрейфуса: «Я невиновен!»
Герцль скончался от сердечного приступа, не дожив до сорока пяти лет.

Глава 7

Когда возникло сионистское движение, братья Рабинские были уже старожилами Палестины. Они знали каждый уголок страны, перепробовали всякую работу и утратили почти все иллюзии.
Яков был полон горечи и беспокойства.
Иося, напротив, пытался радоваться жизни. Он ценил свою относительную свободу и никогда не переставал мечтать о запавших в душу местах около Хулы, к северу от Сафеда.
Яков презирал и арабов, и турок. Он видел в них таких же врагов, как казаки и русские гимназисты. Турки, правда, не допускали убийств евреев, но во всем остальном вели себя не лучше. Не одну ночь братья провели в спорах.
– Конечно, мы должны приобрести землю законным путем, – говорил Яков, – но где же мы возьмем людей, чтобы ее обрабатывать, а главное – как принудить бедуинов и турок оставить нас в покое?
– Погромы в России не прекратятся, так что люди у нас будут, – отвечал Иося. – Что касается турок, то их всегда можно подкупить. А с арабами мы должны научиться жить бок о бок как мирные соседи. Для этого надо научиться их понимать.
Яков пожимал плечами.
– Арабы понимают только одно. – Он поднял кулак. – Вот это они понимают.
– Когда нибудь тебя повесят, помяни мое слово, – отвечал Иося.
Пути братьев расходились: Иося стремился к миру и взаимопониманию, а Яков считал, что клин нужно вышибать клином, иначе никогда не будет конца несправедливостям, которые терпят евреи.
В начале нового столетия Яков присоединился к группе, которая затеяла дерзкое дело. Один из еврейских фондов приобрел небольшой участок в глубине Ездрелонской долины, куда веками не отваживался забираться ни один еврей. Здесь пятнадцать пионеров создали сельскохозяйственную школу и опытное хозяйство. Они назвали это место Сде Тов – Доброе поле. Жить там было опасно, так как вокруг располагались арабские деревни и, кроме того, постоянно приходилось ждать нападения бедуинов, готовых на убийство ради малейшей наживы.
К 1900 году в Палестине собралось довольно много евреев, но большинство их были городскими жителями; они не хотели иметь ничего общего с нищими сельскохозяйственными колониями. Они старались устроиться ремесленниками или торговцами в Яффе. Некоторые поселились в маленьком портовом городке Хайфе. Вскоре торговцев стало больше, чем покупателей.
Евреи все чаще поговаривали о приобретении земли. Первую контору по покупке участков для иммигрантов – Сионистское поселенческое общество – открыли в грязной, обшарпанной гостинице в Яффе, и она быстро превратилась в штаб еврейской иммиграции. Палестинские компании Ротшильда и де Шумана тоже стали покупать землю, чтобы основать новые села для «возвращенцев».
В середине 1902 года общество де Шумана предложило Иосе Рабинскому должность главного агента. Он отлично знал страну, знал почти всех живущих в ней евреев и славился тем, что часто ездил по местам, населенным только арабами. Кроме того, Иося умел вести дела с турками, а это было ценное качество, так как права евреев на приобретение земли ограничивались и приходилось все время проявлять дипломатическую находчивость. Вдобавок надо было уметь торговаться с арабскими землевладельцами. Иося сомневался в необходимости новых сельскохозяйственных поселений. Жить на средства благодетелей и пользоваться наемным трудом феллахов – это не казалось ему наилучшим путем освоения Земли Обетованной. Но он все же принял предложение. Как бы то ни было, появлялась возможность помогать евреям.
Была и другая причина, побудившая Иосю согласиться. Благодаря должности главного агента он мог изучить все уголки Палестины, а ведь каждый клочок этой земли был связан со славными делами предков, которыми Иося не уставал восторгаться. Он мечтал как можно чаще бывать на севере, по ту сторону Рош Пины, чтобы любоваться Хулой и в особенности той частью долины, где расположено село Абу Йеша.
Иосе как раз исполнилось тридцать. Рослый, могучий мужчина, он был невероятно хорош, когда мчался на своем белоснежном арабском скакуне. Его яркая борода выделялась на фоне белых арабских одежд. На груди он носил патронташи крест накрест, сбоку болталась нагайка. В поисках земли он объезжал Саронскую долину и забирался глубоко в горы Самарии.
В Палестине большая часть угодий принадлежала нескольким десяткам всемогущих людей, так называемым эфенди. Они сдавали землю в аренду феллахам, получали за это чуть ли не три четверти урожая, и равнодушно взирали на бедственное положение крестьян.
Иося и агенты других обществ платили огромные деньги за землю. К тому же эфенди соглашались продавать евреям только худшие участки – неплодородные пустоши, болота.
Иося частенько поднимался выше Рош Пины и бывал у Камала, мухтара Абу Йеши. Они стали друзьями.
Камал был на несколько лет старше его. Среди эфенди он слыл белой вороной, ибо не жил, как все, за границей и не проматывал деньги в Каире или Бейруте. Камал пользовался в своих владениях абсолютной властью, ему принадлежала вся земля в селе и его окрестностях, но он не искал легкой жизни. В молодости он пережил несчастную любовь к дочери нищего феллаха. Девушка страдала трахомой, но отец Камала не внял просьбам сына и ничего не сделал для ее лечения. Он считал, что Камал может себе позволить четырех жен и сколько угодно любовниц, поэтому ни к чему возиться с какой то крестьянкой. Девушка ослепла и умерла, не дожив до восемнадцати лет.
Этот случай настроил Камала против собственного клана и заставил его глубоко задуматься над общественным укладом своей родины. Он поехал в Каир, но не развлекаться, а учиться сельскому хозяйству и медицине. После смерти отца он вернулся в Абу Йешу, твердо решив жить среди народа и работать для его блага.
Камал затеял безнадежное дело. Турки не разрешили открыть в селе ни школу, ни амбулаторию, и феллахи продолжали жить так же, как и их предки тысячу лет назад. Больше всего Камал переживал из за того, что не мог претворить в жизнь полученные знания. Неграмотные феллахи просто не понимали, что ему от них надо. И хотя, став мухтаром, Камал добился улучшения жизни в Абу Йеше, местный быт оставался весьма примитивным.
Камал недоумевал, зачем евреи вдруг стали переселяться в Палестину? Он хотел разобраться в этом и сам искал дружбы с Иосей Рабинским.
Иося уговаривал Камала продать ему клочок пустующей земли, пригодный для обработки. Камал не соглашался. Евреи сбивали его с толку, и он не знал, можно ли им доверять. Далеко не все они были похожи на Иосю Рабинского. Кроме того, он не собирался стать первым эфенди в долине Хулы, который продаст землю евреям.
Камал учился у Иоси, а Иося у Камала. Несмотря на полученное образование, Камал остался арабом с ног до головы. Он никогда не говорил о своих трех женах – женщины считались рабынями, и разговаривать о них не считалось приличным. Камал был всегда любезен, но едва доходило до какой нибудь сделки, отчаянно торговался. Иося с интересом наблюдал, как он правит селом. Несмотря на сочувствие к крестьянам, Камал не мог даже представить себе какую либо иную форму отношений с ними, кроме беспрекословного их повиновения.
Бывало, он даже обращался за советом к Иосе, и, хотя зачастую речь шла о сугубо мошенническом деле, это нисколько не смущало араба.
Благодаря Камалу Иося Рабинский многое узнал о славной и трагической истории арабского народа.
В седьмом веке среди полудиких бедуинских племен Аравийской пустыни возникла новая религия – ислам. Вдохновленные учением Магомета арабы, оставив пустыню, огнем и мечом принялись насаждать ислам от границ Китая до Гибралтара. За сто лет под зеленые знамена встали сотни миллионов людей, но душой ислама оставались арабы. В те годы евреи добились высокого положения в арабском мире.
Аравийская пустыня подарила человечеству новую цивилизацию. В продолжение пяти столетий арабы порождали передовых мыслителей, развитую науку, величайших мастеров во всех областях творчества.
Затем начались священные войны крестоносцев, сеявших смерть и разрушение.
После крестовых походов наступил век монгольских нашествий. Монголы, явившись из бескрайних степей Азии, пронеслись, как смерч, превосходя жестокостью и кровожадностью всех, кто нападал на эти земли ранее. Вехами на пути монголов стали пирамиды из арабских черепов.
Арабы до того обессилели за столетия непрерывных войн, что их некогда могущественные города почти вымерли, а цветущие оазисы, прекрасные острова плодородия и изобилия, неуклонно поглощала пустыня. Арабы все больше погрязали в междоусобных войнах, в кровной мести. Из за внутренних распрей рушилось хозяйство, погибала культура, и у них уже не осталось сил обороняться, когда наступила окончательная катастрофа, виной которой стали единоверцы мусульмане. Арабы попали под власть турок, и вслед за этим последовали пять столетий сонного прозябания.
Капля воды обрела цену золота в этой стране, потерявшей плодородие. Жизнь превратилась в непрерывную мучительную борьбу. Лишенный воды, арабский мир погряз в дерьме. Болезни, неграмотность и нищета стали всеобщими: не осталось ни песен, ни радости – лишь борьба за существование.
В таких условиях хитрость, коварство, зависть и кровная месть стали обычным делом. Жестокость, даже в отношениях между братьями, вошла в норму. Арабы арабов превращали в рабов, за воровство отсекали руку, за проституцию побивали камнями. Люди отвыкли сочувствовать друг другу. Феллахи и бедуины, прозябавшие в невообразимой нищете, обратились к единственному средству, которое могло поддержать их в жалком существовании, – стали религиозными фанатиками. Этим они напоминали местечковых евреев в труднейшие дни их жизни.
Так стоит ли удивляться, что арабы не доверяли посторонним? Освободительное движение возникло у них среди богатых, потому что бедуины и феллахи просто не представляли, что такое свобода. Массы были всего лишь пешками в игре эфенди и шейхов. Их в любую минуту можно было ввергнуть в религиозную истерию – и они становились мощным орудием.
Противоречивый характер арабов не нравился Иосе. Они могли часами торговаться, осыпая друг друга ругательствами. Арабы вели себя так, словно все время играли в шахматы. Каждый ход рассчитан на то, чтобы перехитрить окружающих. Разъезжая по стране, Иося увидел полнейшее отсутствие у арабов привычных ему этических принципов. Но стоило ему войти в арабский дом, как он становился объектом такого гостеприимства, какого, пожалуй, нигде не встретишь. Его сбивала с толку странная логика, находившая оправдание всякому преступлению, только не убийству. Положение женщин было просто невыносимым. Они жили в беспрекословном повиновении, не показывались на людях, не участвовали в разговоре, никто с ними никогда не советовался. Часто женщины жестоко мстили за это, иногда даже прибегали к кинжалу или яду. Корыстолюбие и страсть к наслаждениям, ненависть и хитрость, коварство и насилие дружелюбие и гостеприимство – все это были составные части арабского характера, столь непонятного посторонним.
Камал познакомил Иосю Рабинского с Кораном, священной книгой ислама. Иося узнал, что праотец Авраам был предком не только евреев, но и арабов. Арабское племя происходило, по преданию, от Исмаила, сына Агари и Авраама.
Иося узнал и то, что арабы считают Моисея, великого законодателя евреев, одним из главных своих пророков; что все библейские пророки – одновременно пророки Корана и даже некоторые из великих раввинов почитаются у мусульман святыми.
Камалу не нравилось, что приезжает все больше и больше евреев. Они законно покупали землю, спокойно говорили об освоении страны. Понимая причины их возвращения, Камал соглашался в душе, что оно естественно и справедливо, но, с другой стороны, не мог поверить, что эти новоприбывшие не станут когда нибудь теснить и эксплуатировать арабов.
Тем временем Яков покинул Сде Тов. Опыт с экспериментальным хозяйством не удался. В желчном состоянии духа он продолжал ездить по стране, ища и не находя себе места.
В 1905 году в России началась давно назревавшая революция. Она была подавлена. Ее поражение послужило сигналом для новых погромов. Эти погромы отличались такой жестокостью, что цивилизованный мир пришел в ужас. Лев Толстой был до того потрясен, что написал статью, резко осуждавшую царя, министра внутренних дел графа Плеве и черную сотню, возглавлявшую погромы и убийства. Однако черносотенцы, пользуясь тайной поддержкой властей, развязывали один погром за другим, пока Россию не покинули сотни тысяч евреев. Большинство подались в Америку, но некоторые оказались в Палестине.
Началась вторая волна еврейского Исхода.

Глава 8

Вторая волна иммиграции несла тот идеализм, которого недоставало в Палестине. Новые иммигранты не собирались торговать в Яффе, еще меньше они хотели жить на пожертвования единоверцев. Они ехали полные решимости освоить страну.
Наиболее ценным из всего, что принесла Вторая алия, был провозглашенный ею принцип физического труда. Благодаря стараниям и личному примеру ее лидера Гордона, труд на земле приобрел некий возвышенный характер. Сам Гордон был пожилым образованным человеком, но ради высокой цели возделывать землю собственными руками он добровольно отказался от интеллектуальной карьеры. Многим старожилам одна мысль о том, что евреи будут работать в поле, словно рабы, казалась невероятной. Сами они работали в крайнем случае надсмотрщиками.
Яков воспрял духом в эти дни. Он снова отправился – на этот раз в Галилею, – чтобы вместе с другими создать в Седжере опытное хозяйство. Как только в Седжеру прибыли молодые представители Второй алии, жизнь там забила ключом. Однажды Яков приехал в Яффу, чтобы повидаться с братом. Он был одержим новой идеей и очень волновался, когда рассказывал о ней Иосе.
– Как тебе известно, – пылко говорил Яков, – бедуины идут на все, чтобы заставить нас поручить им охрану наших сел от них же. В Седжере они явились к нам и пригрозили, что и то сделают нам, и это, если не заключим с ними договор. Мы отказались и прекрасно себя охраняем сами. Поначалу было трудно, но мы устроили засаду и подстрелили их вожака. С тех пор они не высовываются. Выходит, если мы управились в одном селе, то с таким же успехом можем охранять и другие села. Мы разработали план организации вооруженных отрядов. Хотим, чтобы ты взял на себя руководство одним из них.
Еврейская охрана! Неслыханная вещь! Идея взволновала Иосю, но он не подал виду и ответил с обычным спокойствием:
– Я подумаю.
– Чего тут думать?
– У тебя, как всегда, все очень просто. Бедуины без борьбы не откажутся от такого важного источника дохода. Кроме того, есть еще и турки. Они не допустят, чтобы мы носили оружие.
– Я тебе прямо скажу, – сказал Яков, – мы хотим заполучить тебя, потому что никто не знает страну лучше и ни У кого нет такого опыта общения с арабами и турками.
– Ишь ты, – ехидно ответил Иося, – вдруг до тебя дошло, что моя долголетняя дружба с арабами не была напрасной тратой времени.
– Ты лучше скажи, согласен или нет.
– Я уже сказал – подумаю. Придется сначала убедить поселенцев, чтобы они согласились поручить охрану нам. Но меня больше всего тревожит то, что, увидев у нас оружие, кое кто заподозрит, что мы ищем драки.
Яков нетерпеливо всплеснул руками:
– Выходит, если мы хотим отстоять свое имущество, то уже ищем драки? Ты живешь в Палестине двадцать лет, а все смотришь на вещи, как еврей из гетто.
Иося не сдавался.
– Мы приехали сюда мирно. Мы законно приобрели землю. Мы построили свои села, никому не мешая. Если мы станем носить оружие, это будет отступлением от мирного характера сионизма, и ты не пытайся мне доказать, что здесь нет никакого риска.
– От тебя заболеть можно, – рассердился Яков. – Ладно, Иося… Строй страну под великодушным покровительством головорезов бедуинов. Очень хорошо. Я скажу ребятам, что мой брат погрузился в размышления. Однако знай, что с тобой или без тебя, а отряды будут. Тот, который мы хотели передать тебе, отправится уже на будущей неделе.
– Куда?
– На гору Канаан.
Канаан! Сердце Иоси вздрогнуло. Он облизал губы, пытаясь скрыть волнение.
– Я подумаю, – сказал он еще раз.
Иося и впрямь решил подумать. Десяток вооруженных евреев, сорвиголов вроде Якова, мог доставить немало хлопот. Им явно не хватало спокойствия и мудрости. Однако мысль о том, что появится возможность жить в окрестностях горы Канаан и время от времени отправляться в долину Хулы, была великим соблазном. И Иося не удержался. Он уволился из шумановского фонда и присоединился к отряду, названному «Гашомер» – «Охранник».
Отряд Иоси должен был охранять местность от горы Канаан и Рош Пины на севере до Гиносара на юге и до Сафеда и Мерона – на западе.
Иося знал, что рано или поздно стычек не миновать. Как только бедуины поймут, что потеряли выгодную работу, они обязательно нападут на отряд. Самые воинственные племена бедуинов возглавлял старый контрабандист, которого звали Сулейманом. Его основные силы располагались в горах над Абу Йешей. За услуги по охране Сулейман требовал у крестьян Рош Пины четверть урожая. Сразу после прибытия отряда, пока арабы еще ничего не узнали, Иося верхом, один и без оружия, отправился к Сулейману.
Он нашел лагерь бедуинов – палатки из козлиных шкур, разбросанные по коричневому склону, – неподалеку от Тель Хая, расположенного у ливанской границы. Эти вечные кочевники считали себя самыми чистокровными арабами и с презрением относились к нищим феллахам и горожанам. И действительно, хотя жилось бедуинам трудно, они все таки оставались вольными людьми. Безмерно преданные своему племени, будуины превосходили любого араба отвагой в бою и хитростью в делах.
Появление незнакомого рыжебородого великана вызвало в лагере всеобщий переполох. Женщины в черных одеждах и ожерельях из монет попрятались в палатках.
Иося не спеша доехал до середины лагеря, когда навстречу ему вышел суданский негр, раб Сулеймана. Негр повел его к просторной палатке, рядом с которой паслась большая отара коз.
Старый разбойник, одетый в черные одежды, вышел из палатки. На поясе у него висели два богатейших серебряных кинжала. Он был слеп на один глаз, все лицо его покрывали шрамы.
Сулейман пригласил Иосю в палатку и велел принести фрукты и кофе. Добрых полчаса они курили из одной наргиле и обменивались любезностями, лишенными всякого значения. Подали плов из баранины, затем дыни. Они провели в болтовне еще час. Сулейман понял, что Иося пришел не по пустячному делу.
Наконец он спросил гостя о цели приезда. Иося сообщил, что отныне еврейские поселения будет охранять «Гашомер» и поблагодарил Сулеймана за помощь. Араб не моргнул глазом. Иося протянул ему руку в знак заключения договора о дружбе. Сулейман улыбнулся и пожал ее.
Поздно ночью Иося поехал в Рош Пину и созвал крестьян, напуганных известием о «Гашомере», на общее собрание. Они не сомневались, что теперь разгневанный Сулейман перережет их всех до единого. Появление Иоси Рабинского и его обещание остаться в Рош Пине немного успокоили их.
Вместе с другими на собрание пришла девушка лет двадцати, недавно приехавшая из Силезии. Ее звали Сарой. Насколько Иося был крупным, настолько она была миниатюрной, и волосы ее были густо черные в противоположность его рыжим волосам. Она смотрела на него во все глаза.
– Вы, видно, недавно приехали, – сказал он ей после собрания.
– Да.
– Меня зовут Иося Рабинский.
– Кто же вас здесь не знает?
Иося пробыл в Рош Пине больше недели. Он подозревал, что Сулейман что то замышляет, но араб был достаточно хитер и не торопился. Впрочем, Иося тоже не спешил – отчасти из за Сары, которая произвела на него сильное впечатление. При ней он застенчиво молчал, так как совсем не умел общаться с девушками. Чем больше Сара его дразнила, тем больше он замыкался в себе. Всем в Рош Пине стало ясно, что он безнадежно влюблен.
На девятый день десяток арабов пробрались ночью в Рош Пину и унесли несколько мешков зерна. Иося, стоявший на вахте, видел их каждый шаг и запросто мог накрыть с поличным, но он придумал нечто иное.
Наутро он оседлал коня и отправился к Сулейману, взяв с собой трехметровый кнут. Он галопом ворвался в лагерь, резко осадил коня у палатки Сулеймана и соскочил с седла. Раб суданец встретил его слащавой улыбкой и пригласил зайти. Иося отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
– Сулейман! – Его голос загремел на весь лагерь. – Выйди ко мне!
Десяток арабов с винтовками появились словно из под земли и уставились на него.
– Выйди сюда! – закричал Иося еще раз.
Старый разбойник не спешил. Наконец он вышел из палатки, подбоченился и угрожающе усмехнулся. Их разделяло метра три.
– Кто это тут блеет у меня перед палаткой, словно чесоточная коза? – спросил Сулейман.
Бедуины громко захохотали. Иося пристально уставился на главаря.
– Это я, Иося Рабинский, блею здесь, как чесоточная коза, – ответил он. – И не просто блею, а утверждаю, что Сулейман – вор и лгун.
Ухмылка на лице Сулеймана превратилась в злобную гримасу. Бедуины ждали только знака, чтобы наброситься на дерзкого пришельца.
– Давай, давай, – спокойно продолжал Иося, – позови всю свою родню. Чести у тебя не больше, чем у свиньи, а мужества, я слышал, столько же, сколько у бабы.
Баба! Это оскорбление смертельно для бедуина! Это уже личный вызов, которого нельзя не принять.
Сулейман воздел кулаки.
– Твоя мать шлюха, какой нет больше на свете!
– Давай, давай, баба, трепись больше! – отозвался Иося.
Сулейман выхватил кинжал и со звериным рыком бросился на Иосю.
В воздухе засвистел кнут, обвил ноги Сулеймана и сбил его с ног. Иося не дал опомниться вождю бедуинов. Он с такой силой хлестал его, что эхо ударов слышалось в окрестных горах.
– Мы ведь братья с тобой! Мы ведь братья! – вскоре завизжал Сулейман, моля о пощаде.
Иося ткнул кнутовищем в грудь поверженного врага.
– Сулейман, мы с тобой обменялись рукопожатием в знак честной дружбы, а ты нарушил слово. Если твои люди еще раз покажутся на наших полях, я разорву тебя на куски вот этим самым кнутом и брошу шакалам.
Иося круто обернулся и грозно посмотрел на бедуинов. Те словно окаменели. Им никогда еще не приходилось видеть такого сильного, такого бесстрашного и такого сердитого человека. Будто не замечая их винтовок, Иося повернулся к ним спиной, сел на лошадь и уехал.
С тех пор Сулейман не трогал еврейских полей.
На следующее утро, когда Иося собрался вернуться к своему отряду у горы Канаан, Сара спросила, когда он приедет снова. Иося пробормотал, что будет навещать Рош Пину раз в месяц, а то и чаще. Когда он вскочил в седло и ускакал, Сара чуть не расплакалась. Глядя ему вслед, она поклялась, что всю жизнь будет любить только Иосю Рабинского.
Иося командовал «Гашомером» целый год, да так умело, что во всем районе почти не было стычек. Ему ни разу не пришлось стрелять. Когда возникали осложнения, он отправлялся к арабам и разговаривал с ними по дружески. Если это не помогало – пускал в ход свой кнут, который вскоре стал в Северной Галилее таким же известным, как и рыжая борода Иоси. Арабы прозвали его молнией.
Яков между тем заскучал. Ему не нравилась спокойная жизнь. Пробыв месяцев шесть в «Гашомере», он снова заметался по стране, ища, чем бы заняться.
Иося не испытывал восторга от службы в «Гашомере», но и не тяготился ею. Она приносила ему больше удовлетворения, чем работа для шумановского фонда, и к тому же доказывала, что евреи вполне могут постоять за себя. Он с нетерпением ждал очередного рейда на север, чтобы побывать у своего друга Камала, а затем подняться на гору и помечтать о будущем.
Готовясь к поездкам в Рош Пину, он заранее радовался. Подъезжая к селу на своем белом жеребце, он подтягивался и принимал вид еще более бравый, чем обычно. Сердце его билось все сильнее при мысли о Саре, смуглой девушке из Верхней Силезии. Но когда они оказывались рядом, Иося словно набирал в рот воды.
Сара не знала, что делать. Ей никак не удавалось сломить его застенчивость. На старой родине все было гораздо проще: шадхен отправился бы к родителям Иоси и все устроил. Здесь же не было ни шадхена, ни даже раввина.
Так прошел год.
Но однажды Иося неожиданно приехал в Рош Пину и осмелился предложить Саре съездить с ним на север, в долину Хулы.
Сару охватило волнение. Никто из евреев, кроме Иоси Рабинского, не отваживался выбираться севернее Рош Пины. Они проехали мимо Абу Йеши, поднялись наверх и остановились на вершине горы Канаан.
– Здесь я когда то перешел границу, – сказал он.
Достаточно было видеть, с какой нежностью Иося смотрит на долину Хулы, чтобы понять, как дороги ему эти места. Они долго стояли и смотрели вниз. Сара едва доходила ему до плеча…
– Иося Рабинский, – прошептала Сара, – не хотите ли вы на мне жениться?
Иося откашлялся и пробормотал:
– Странно, что вы об этом заговорили как раз сейчас! Я только что хотел задать вам примерно тот же вопрос.
Не бывало еще в Палестине такой свадьбы, как у Иоси и Сары! Гости съехались со всей Галилеи и даже из Яффы, откуда было два дня пути. Собрался почти в полном составе «Гашомер», приехал Яков, явились все жители Рош Пины, начальники турки, Камал и даже Сулейман. Все пришли посмотреть, как Иосю и Сару венчают под балдахином, как они произносят ритуальный обет и пьют освященное вино. Потом Иося бросил свой стакан на землю и в память разрушения Храма раздавил его каблуком. Угощения хватило бы на добрый полк; танцы и веселье продолжались чуть ли не целую неделю.
Когда гости разъехались, Иося повел жену в палатку на склоне горы Канаан. Там они и провели первую брачную ночь.
Наутро молодожены распрощались с Канааном и отправились в Яффу, где Иосю ждала напряженная работа. Он обрел к тому времени немалую известность и стал одним из руководителей Сионистского поселенческого общества.
В 1909 году к Иосе обратились за советом по важному делу. Евреи Яффы хотели иметь благоустроенные дома, но в старом арабском городе это было невозможно. Иося приложил немало усилий, чтобы купить севернее Яффы кусок песчаной полосы с примыкающими к нему апельсиновыми рощами.
На этой земле был простроен первый за две тысячи лет чисто еврейский город. Его назвали Тель Авив – Холм весны.

Глава 9

Старые сельскохозяйственные поселения находились в плачевном состоянии. Причин тому было много, и прежде всего – потеря идеалов и последовавшая за этим апатия. Поселенцы по прежнему выращивали только фрукты на экспорт, используя дешевый труд арабов. Несмотря на приток евреев и желание вновь прибывших обрабатывать землю, старые хозяева неохотно меняли свои привычки.
Положение страны оставалось малоутешительным. Оно почти не изменилось за те двадцать лет, что братья Рабинские прожили в Палестине. Энергия и душевный подъем людей второй волны начинали исчезать. Как некогда Яков и Иося, они бесцельно метались с места на место, нигде не пуская корней.
По мере того как Сионистское поселенческое общество покупало новые земли, становилось ясно, что заселять страну нужно по другому.
Иося и его товарищи пришли к убеждению, что единолично вести хозяйство здесь невозможно. Поселенцы не чувствовали себя в безопасности, у них не было сельскохозяйственного опыта, а главное, мешала страшная запущенности земли.
Иося мечтал о селах, жители которых будут обрабатывать землю собственными руками, кормить себя без посторонней помощи и смогут постоять за себя. Для этого нужно было, чтобы вся земля стала собственностью Сионистского поселенческого общества.
Вскоре произошло важное событие: евреи Второй алии торжественно поклялись трудиться на благо строительства родины, забыв про личную выгоду. Эта клятва открывала путь к созданию коллективных хозяйств. Сельскохозяйственная коммуна родилась не из общественных или политических идеалов. Она была необходима в условиях ежедневной борьбы за жизнь; другого пути не существовало.
Так возникли предпосылки для драматического эксперимента. Шел 1909 год. Поселенческое общество купило четыре тысячи дунамов земли к югу от Тивериады, там, где река Иордан вливалась в Тивериадское озеро. Это было сплошное болото. Общество снабдило двадцать молодых парней и девушек инвентарем, продовольствием и деньгами на год, поставив перед ними задачу освоить эту землю.
Иося отправился с ними, чтобы помочь ставить палатки на краю болота. Они назвали это место Шошана – по имени дикой розы, которая растет в окрестностях Тивериадского озера.
Опыт работ на общественной земле в Шошане мог и должен был послужить основой для будущего заселения страны. Это был самый важный шаг, предпринятый евреями с начала второго Исхода.
Построили три барака из неструганых досок. В одном устроили столовую и место для собраний, в другом – сарай и склад для инструментов, в третьем жилье для шестнадцати мужчин и женщин.
В первую зиму бараки обрушивались раз десять под натиском ветра и воды. Дороги стали непроходимы, и колонисты оказались оторваны от остального мира. В конце концов им пришлось перебраться в соседнюю арабскую деревню, где они и дождались весны.
Весной Иося снова навестил Шошану. Нужно было шаг за шагом отвоевывать землю у болота. Посадили сотни австралийских эвкалиптов, высасывающих влагу из почвы, выкопали вручную дренажные канавы, работали от зари до зари, причем треть людей все время болела малярией. У них было только одно средство против малярии – старое, арабское: надрезать мочки ушей и пустить кровь. Все лето они работали в адской жаре по пояс в болоте.
Иося убедился, что стремление построить себе родину у этих двух десятков человек настолько сильно, что они готовы изнемогать безвозмездно на неблагодарной изнурительной работе. В Тель Авиве он продолжал упорно добиваться поддержки эксперимента.
Трудности в Шошане не кончались, но по истечении двух лет здесь освоили достаточно земли, чтобы приступить к севу. Это был критический момент, так как никто не знал, как обрабатывать землю. Поселенцы действовали наобум, и, конечно, результаты оказались плачевными. Они не умели пахать и сеять, не умели выращивать, доить коров и с трудом отличали курицу от петуха. Сельское хозяйство было для них сплошной тайной.
И все же молодые люди не теряли упорства. Землю нужно было орошать, и воду сначала возили на ослах в бочках. Потом применили первобытное подъемное колесо и попробовали рыть колодцы, пока наконец не выкопали оросительные каналы и не построили систему плотин, чтобы задерживать дождевые воды зимой.
Мало помалу земля стала поддаваться. У Иоси дух захватывало, когда он видел, как работают жители Шошаны. У них не было личных вещей кроме того, что они носили на себе, да и то принадлежало не лично им, а всему коллективу. Они питались скудно в общей столовой, у них были общие душевые и уборные, и все спали под одной крышей. Арабы с удивлением следили, как крепнет Шошана. Увидев, что засеяно уже несколько сот акров, они решили прогнать евреев.
Вдобавок к болезням и изнурительному труду у поселенцев появилась новая проблема – угроза постоянного нападения. Полевые работы пришлось вести под вооруженной охраной. После нечеловечески тяжелого дня люди, валившиеся с ног от усталости, поочередно дежурили ночами. Однако ни оторванность от мира, ни окружавшая их жестокость, ни угрозы, ни болота, ни убийственный зной, ни малярия, ни множество других трудностей не смогли запугать этих людей, поклявшихся и упорно выполнявших свою клятву.
Яков Рабинский тоже решил попытать счастья в Шошане. Одновременно туда приехал Иосиф Трумпельдор. Он служил когда то офицером в царской армии, храбро воевал во время русско японской войны, на которой потерял руку. Увлеченный идеями сионизма, Иосиф приехал в Палестину и сразу подался в Шошану. Трумпельдор и Яков взялись за организацию безопасности работников, и вскоре набеги бедуинов прекратились.
Совместное ведение хозяйства поставило перед людьми гораздо больше проблем, чем они могли предвидеть. Прежде всего – как управлять таким коллективом? Почти никогда не бывает, чтобы два еврея придерживались одного мнения по какому нибудь вопросу, и существовала опасность, что и тут управление превратится в бесконечные митинги и препирательства.
Все, что касается здравоохранения, социальных дел и воспитания, решалось коллективом. Но как быть, если кто нибудь не может или не хочет работать, как все? Как быть с теми, кто недоволен порученным делом? С теми, кому не нравится еда или жилье? Как разбирать личные ссоры?
Каждый житель Шошаны всем сердцем ненавидел то, что делало его похожим на еврея гетто. Они были полны решимости построить страну заново. Это объединяло их и помогало преодолевать трудности. В Шошане существовал свой кодекс чести, свои общественные законы. Даже в брак здесь вступали или, наоборот, разводились только с общего согласия. Они полностью порвали со старыми традициями, покончили с прошлым раз и навсегда.
После долгих веков гонений в Шошане сбылась вековая мечта: родилось подлинно свободное еврейское крестьянство. Они одевались, как крестьяне, и плясали хору при свете костра. Возделывание земли и строительство страны становились самыми почетными делами в жизни.
Время шло. В селении везде разбили цветники, посадили деревья и построили новые красивые здания. Для семейных пар соорудили небольшие коттеджи, начали строить библиотеку, в селе работал врач, получавший содержание из общих денег.
А затем случился женский бунт. Одну из четырех девушек, приехавших в Шошану, звали Руфью. Именно эта невысокая, некрасивая девушка возглавила бунт. Руфь доказывала, что женщины не для того покинули черту оседлости и, конечно же, не для того приехали в Шошану, чтобы стать здесь домохозяйками. Она требовала полного равенства не только дома, но и на работе. Женщины Шошаны опрокинули общепринятые традиции и даже в поле вышли вместе с мужчинами. Они обнаружили ничуть не меньше способностей и выносливости, чем мужья и братья. Они научились обращаться с оружием и несли вахту по ночам наравне со всеми.
Руфь поставила перед собой цель – возглавить животноводческую ферму, но мужчины на это ни за что не соглашались. Яков, самый опытный оратор, ринулся в словесную перепалку с Руфью. Как же она не понимает, что коровы – это слишком опасно для женщин! Кроме того, эти пять коров – самое ценное достояние Шошаны, которое надо беречь как зеницу ока.
Ко всеобщему изумлению Руфь замолчала и подчинилась. Это было так на нее не похоже! Целый месяц она не вспоминала о коровах, но при малейшей возможности убегала украдкой в соседнее арабское село и училась доить. В редкие свободные от работы часы Руфь от корки до корки изучила все книжки по животноводству, какие только ей удалось достать.
Однажды рано утром Яков вошел в коровник и застал там Руфь! Она доила Иезавель, их лучшую корову.
Немедленно был созван митинг, чтобы вынести Руфи общественное порицание за недисциплинированность. Однако эта неугомонная девица привела цифры, которые убеждали, что при правильном уходе за коровами можно увеличить надои. Она упрекнула мужчин в невежестве и нетерпимости. Чтобы доказать вздорность утверждений Руфи, собрание решило временно поручить ей стадо.
Дело кончилось тем, что Руфь все таки добилась своего. Со временем ее стадо увеличилось в двадцать пять раз, а она стала одним из лучших животноводов во всей Палестине.
Яков и Руфь поженились. Говорили, что иного быть не могло, потому что Руфь – единственный на свете человек, способный переспорить Якова Рабинского. Они любили друг друга и были счастливы.
Новый кризис наступил в Шошане с рождением первых детей. Должна ли женщина после родов оставлять работу и заниматься только домашним хозяйством? Нельзя ли найти другой выход? Жители Шошаны пришли к выводу, что коль скоро они ведут необычный образ жизни, то и в воспитании детей должны искать свой собственный путь.
Так возникли детские дома. Нескольким поселенцам было поручено ухаживать за детьми и воспитывать их в рабочее время. Это освободило женщин для работы в хозяйстве. По вечерам дети возвращались в семьи. За пределами Шошаны многие подняли крик, что такой образ жизни разрушит семью, в которой евреи всегда находили единственное спасение. Однако семейные связи в Шошане остались такими же крепкими, как и в любом другом селении.
Наконец то Яков Рабинский обрел свое счастье. Шошана все растет, около ста ее жителей возделывают свыше тысячи дуланов земли. У Якова нет никакого личного имущества; даже одежда ему не принадлежит. Но зато есть жена, которая не лезет за словом в карман и слывет одним из лучших скотоводов Галилеи. По вечерам, после работы, он гуляет с ней, на людях – такой языкатой, но наедине – такой ласковой, по ухоженным газонам и цветникам, поднимается на холмы и любуется зеленеющими полями. Яков был счастлив.
Шошана, первый кибуц в Палестине, стал долгожданным ответом на самый трудный вопрос, стоявший перед сионистским движением.

Глава 10

Однажды вечером Иося вернулся домой с совещания в комитете по делам языка «Ваад Галашон», погруженный в глубокие раздумья. К нему, занимавшему видное положение в стране, обратились с неожиданным предложением.
У Сары всегда был готов чай. Они сидели на веранде своей трехкомнатной квартиры на улице Гаяркон, откуда открывался прекрасный вид на Средиземное море. Была хорошо видна излучина побережья, переходящая из Тель Авива в Яффу.
– Сара, – сказал он после долгого молчания, – я принял решение. Сегодня в «Ваад Галашоне» меня попросили взять новую фамилию и разговаривать только на иврите. Выступал сам Бен Иегуда. Он проделал огромную работу по модернизации иврита.
– Чепуха какая! – ответила Сара. – Ты мне как то сам сказал, что ни разу во всей человеческой истории не удавалось воскресить язык.
– Правильно. Но ведь и ни один народ еще не пытался воскресить нацию, а мы воскрешаем. Когда я смотрю на все, что сделано в Шошане и в других кибуцах…
– Вот вот, хорошо, что ты сам заговорил о Шошане. Ты хочешь переменить фамилию только потому, что так поступил твой брат?
– Глупости.
– Кстати, как его теперь зовут, твоего бывшего Якова?
– Акивой. Он назвался именем человека, которого боготворил с детства.
– А ты назовешь себя Иисусом Христом, которым тоже восхищался в детстве?
– Ты невозможна, – рассердился Иося и ушел с веранды.
– Если бы ты хоть изредка посещал синагогу, – продолжала как ни в чем не бывало Сара, пойдя за ним, – то знал бы, что древнееврейский существует только для того, чтобы общаться с Богом.
– Сара! Порой я думаю – зачем ты, собственно, приехала сюда из Силезии? Если мы хотим думать и жить как нация, то и говорить должны как единая нация.
– А мы и говорим. Идиш – вот наш язык.
– Идиш – язык диаспоры. Идиш – язык гетто. Иврит – вот общий язык всех евреев.
Она погрозила мужу пальцем.
– Брось эту сионистскую пропаганду. Меня, Иося, агитировать нечего. Для меня ты до самой смерти останешься Иосей Рабинским.
– Ну, как знаешь. А я твердо решил, Сара. Советую тебе тоже заняться ивритом: с этого дня мы будем говорить дома только на этом языке.
– Сплошная чушь это твое твердое решение!
Иося и сам не сразу согласился с Бен Иегудой, но потом понял, что тот прав. Пора воскрешать язык. Если их стремление к национальной самобытности действительно неодолимо, то, значит, воскресится и язык. Однако Сара была упряма. Она всю жизнь говорила на идише, на том же языке говорила ее мать, и ей вовсе не хотелось приниматься за учебу.
Целую неделю Иосе пришлось спать на диване, но не сдавался и разговаривал на иврите. Жена отвечала на идише.
– Иося, – позвала Сара однажды вечером. – Иося, поди сюда, помоги мне.
– Прошу извинить, – ответил он, – но в этом доме нет никакого Иоси. Если ты имеешь в виду меня, то, да будет тебе известно, меня зовут Бараком. Барак Бен Канаан.
– Барак Бен Канаан?!
– Да, я долго выбирал имя и фамилию. Арабы звали мой кнут молнией, а Барак и есть молния на иврите. Так звали полководца легендарной Деворы. А фамилию Бен Канаан я выбрал потому, что люблю, как ты знаешь, гору Канаан.
Сара хлопнула дверью.
Иося повысил голос:
– Да, я был счастлив на горе Канаан! Тогда моя жена еще не была такая упрямая! Привыкай, привыкай, Сара Бен Канаан!
Иося, теперь Барак, снова перебрался спать на диван. Целую неделю воюющие стороны не проронили ни слова.
Однажды ночью, через месяц после начала семейной баталии, Барак вернулся из Иерусалима с утомительного трехдневного совещания. Он приехал усталый, и ему очень хотелось поделиться новостями с Сарой за чашкой чая. Однако дверь в спальню была заперта. Он вздохнул, снял ботинки и лег. При своем росте Барак не помещался на диване, и ноги свисали. Он мечтал отдохнуть в кровати и уже жалел, что затеял перевоспитание этой упрямой женщины. Он уже засыпал, как вдруг заметил через щель под дверью, что в спальне зажегся свет. Дверь открылась, Сара подошла к нему на цыпочках, опустилась на колени перед диваном и положила голову на его широкую грудь.
– Я тебя люблю, Барак Бен Канаан, – прошептала она на иврите.
У Барака была масса дел в новом городе Тель Авиве. С ростом еврейского населения Палестины – ишува, как оно называло себя, – иврит становился разговорным. Бен Канаан занимал теперь очень высокое положение среди сионистов и в поселенческом обществе. Его жизнь превратилась в сплошную череду заседаний, совещаний, переговоров с турками и арабами. Он писал политические доклады, не раз ездил с Сарой в Лондон, где находился генеральный штаб сионистов, и в Швейцарию – на съезды. И все же у Барака не было того полного счастья, какое нашел его брат Акива в Шошане. Сердце Барака осталось в долине Хулы, что к северу от горы Канаан. Сара, умная, преданная жена, мечтала стать матерью, но у нее пять раз подряд случались преждевременные роды. Она очень страдала из за этого, понимая, что их годы уходят: Бараку было уже за сорок.
В начале 1908 года произошло восстание младотурок, которое отстранило от власти старого деспота Абдул Хамида. Сионистское движение воспряло духом, когда турецким султаном и духовным вождем мусульманского мира стал Мохаммед V. Вскоре, однако, выяснилось, что восстание никак не повлияло на дело о предоставлении евреям мандата на Палестину. Мохаммед V получил в наследство империю, готовую вот вот развалиться, – ее так и называли во всем мире: больной на Босфоре.
Англичане с самого начала постоянно демонстрировали симпатии к сионизму. Барак чувствовал, что если британские и еврейские интересы можно как то согласовать, то сотрудничать с турками невозможно. Англичане предлагали в свое время евреям и Синай, и Уганду, многие британские деятели открыто поддерживали идею создания еврейского государства. Англия была центром сионистского движения, там жил доктор Хаим Вейцман, уроженец России, впоследствии это движение возглавивший.
По мере того как на Ближнем Востоке росло британское влияние и падало турецкое, сионисты, а за ними весь ишув открыто заняли пробританскую позицию.
Мохаммед V проиграл ряд дорогостоящих войн на Балканах. Его положение тени Аллаха, духовного вождя ислама, пошатнулось. Пятисотлетняя империя едва не рухнула, когда в стране разразился острейший финансовый кризис.
Четыре столетия русские цари мечтали о незамерзающих портах на Средиземном море. Теперь, когда Оттоманская империя шла к развалу, был разработан хитрый план, чтобы наконец добиться этой цели. Россия провоцировала Турцию и подталкивала ее к союзу с немцами. Стремясь к войне с Турцией на стороне англичан и французов, она требовала, чтобы после победы Константинополь стал русским. Мохаммед хорошо понимал, чего добивается Россия, и тщательно избегал конфликта. Он знал, что не только русским, но и англичанам, французам, итальянцам не терпится разделить между собой его империю.
И все же Первая мировая война разразилась.
Мохаммед не собирался терять престол в угоду русским или англичанам. Его солдаты сражались с такой храбростью и решимостью, какой никто от них не ожидал. Русские войска, пытавшиеся в самом начале войны пересечь границу были остановлены, а на Ближнем Востоке турки одним рынком заняли Синайский полуостров и добрались до главной артерии Британской империи – Суэцкого канала.
Макмагон, британский представитель в Египте, пообещал арабам независимость, если только они восстанут против турок. Англичане в отчаянных попытках поднять восстание арабов обратились к Ибн Сауду, могущественному вахабиту Аравийского полуострова, но тот решил подождать, пока не станет ясно, на чьей стороне сила. Тем временем Мохаммед V призывал правоверных подняться на священную войну против англичан, но его призывы были встречены молчанием.
Англичане в конце концов поняли, что есть только один способ заручиться поддержкой арабов – подкупить их, и пустили в ход огромные суммы.
Правитель Мекки традиционно пользовался в Оттоманской империи некоторой независимостью, ибо числился настоятелем святых мест в Мекке и Медине. Эта должность передавалась по наследству прямым потомкам Магомета. Он не пользовался большим влиянием в арабском мире, но был смертельным врагом Ибн Сауда. Когда англичане установили с ним контакт, он понял, что перед ним открывается возможность захватить власть над арабским миром, когда Мохаммед V, а с ним и вся империя рухнут. Правитель Мекки переметнулся на сторону англичан, получив в награду несколько сот тысяч фунтов стерлингов. Его сын Фейсал, который – величайшая редкость среди арабов – обладал чем то вроде политического сознания, согласился поддержать отца и попытался поднять восстание среди арабов.
Еврейское население Палестины не требовалось ни подкупать, ни уговаривать – оно решительно стояло на стороне англичан. Когда началась война, это стало весьма опасным.
Кемаль Паша, будущий Ататюрк, молниеносным выпадом оккупировал всю провинцию, и над евреями Палестины навис террор.
Барака Бен Канаана предупредили: через шесть часов необходимо покинуть Палестину. Он и его брат Акива значились в турецком списке среди тех, кто подлежал немедленному расстрелу. Сионистскому поселенческому обществу пришлось закрыть все свои учреждения, и еврейская деятельность в Палестине прекратилась.
– Сколько нам еще осталось, дорогой? – спросила Сара.
– На рассвете мы должны уйти. Возьми с собой только маленький чемодан. Остальное придется бросить.
Сара прислонилась к стене и погладила свой живот. Она была на шестом месяце, и на этот раз чувствовала себя гораздо лучше, чем в предыдущие пять беременностей.
– Я не могу ехать. Не могу.
Барак резко обернулся к ней, его глаза сузились.
– Давай, Сара, пошли, сейчас не время для капризов.
Она кинулась в его объятия:
– Барак! Я лишусь и этого ребенка. Я не могу этого допустить. Не могу!
Он глубоко вздохнул.
– Ты должна ехать со мной. Один Бог знает, что сделают турки, если попадешь к ним в руки.
– Я не могу отказаться от этого ребенка.
Барак медленно сложил чемодан и запер его.
– Тогда отправляйся в Шошану, – сказал он наконец. – Руфь позаботится о тебе… Ты только поосторожнее там с коровами.
Он нежно поцеловал жену, и она, поднявшись на цыпочки, крепко его обняла.
– Шалом, Сара, любовь моя! – Он повернулся и быстро вышел.
Сара без приключений доехала на ослах до Шошаны и там, окруженная заботой Руфи, стала ждать родов.
Акива и Барак бежали в Каир, где встретили старого друга, однорукого Иосифа Трумпельдора. Трумпельдор был занят организацией воинской части из палестинских евреев, чтобы сражаться на стороне англичан.
Соединение Трумпельдора, Еврейский корпус погонщиков мулов, участвовало в операции, имевшей целью напасть на Константинополь с юга. В ней приняли участие и Барак с Акивой. Они высадились вместе с британскими частями на полуострове Галлиполи, но турки отразили нападение. При отступлении Акиву ранили в грудь.
После разгрома англичан на Галлиполи Еврейский корпус расформировали. Акива и Барак подались в Англию, где Зеев Жаботинский, прославленный сионистский деятель, создавал другое боевое соединение, так называемую Еврейскую бригаду, включающую 38 й, 39 й и 40 й полки королевских стрелков.
Акива еще не совсем поправился после ранения. Его послали в Соединенные Штаты для агитации в пользу еврейского государства среди тамошних евреев. Американских сионистов тогда возглавлял верховный судья Брандейс.
Когда стало известно, что среди стрелков Еврейской бригады находится Барак Бен Канаан, его немедленно отозвали. Доктор Вейцман, руководитель мирового сионизма, считал, что для такого человека найдется дело поважнее.
Едва Барака зачислили на новую должность, как поступили сведения о новом поражении англичан на Ближнем Востоке. Генерал Мод развернул наступление на восточном фланге турецкой армии. Воспользовавшись Междуречьем как трамплином, он намеревался прорваться в Палестину с севера. Предполагалось, что англичане дойдут до Багдада, а оттуда, повернув на запад, пробьются к морю. Пока войска Мода воевали с арабскими частями, все шло хорошо. Операцию даже называли блестящей. Но потом у Кута англичане натолкнулись на турецкую дивизию, потерпели поражение и оказались в трудном положении. Турки засели на берегу Суэцкого канала. Теперь попытки англичан поднять арабское восстание ни к чему не могли привести.
Доктор Вейцман и сионисты чувствовали, что настало время добиваться принципиальных уступок в деле создания еврейского государства. Ведь Англия нуждалась в сочувствии и помощи.
Когда переговоры между сионистами и англичанами подошли к концу, лорд Бальфур, министр иностранных дел Великобритании, написал письмо лорду Ротшильду, в котором говорилось:
«Правительство Его Величества относится благосклонно к созданию в Палестине национального очага для еврейского народа и приложит все усилия, чтобы облегчить достижение этой цели».
Так родилась Бальфурская декларация, Великая Хартия еврейского народа.

Глава 11

Руфь и другие жители Шошаны бережно ухаживали за Сарой, стараясь, чтобы она чувствовала себя спокойно перед родами. Полиция Кемаль Паши была не столь предупредительна. Сару отыскали за две недели до родов, бросили среди ночи в закрытый грузовик и повезли по разбитой, тряской дороге в Тивериаду к черному базальтовому зданию полиции.
Там ее беспрерывно допрашивали целые сутки.
Где муж? Как ему удалось скрыться? Как поддерживаете связь? Ты передаешь ему информацию, мы это точно знаем. Шпионишь по заданию англичан. Вот посмотри эти бумаги, они написаны твоим мужем; этого ты не станешь отрицать? С какими еще евреями в Палестине поддерживаешь связь?
Сара четко, без тени смущения отвечала на все вопросы. Она не отрицала, что Барак бежал из за своих симпатий к англичанам – об этом знали все. Все остальные обвинения она решительно отвергала. К исходу суток Сара осталась самым спокойным человеком в кабинете следователя.
Ей угрожали, но Сара хранила невозмутимость. Наконец ее схватили и бросили в одиночную камеру без окон. Над деревянным столом горела тусклая лампочка. Пятеро полицейских опрокинули Сару на спину, разули и стали бить палками по пяткам, повторяя все те же вопросы; она упорно не соглашалась с обвинениями.
– Шпионка! Как передаешь информацию Бараку Бен Канаану? Признавайся! Ты поддерживаешь связь с британскими агентами! Назови их!
Боль была невыносима. Сара стиснула зубы, пот лился с нее градом. Мужество маленькой женщины еще больше обозлило турок.
От ударов лопнула кожа и брызнула кровь.
– Говори! – орали они. – Признавайся!
Сара только дрожала, извиваясь от боли.
– Жидовка! Шпионка!
Она потеряла сознание,
Ей вылили на голову ведро воды и возобновили побои. Она еще раз лишилась сознания, и ее опять привели в чувство:
– Говори! Говори!
Три дня и три ночи пытали Сару Бен Канаан. Полицейские были поражены выносливостью этой женщины, которая так мужественно переносила пытки. Наконец Сару отпустили. Руфь, проведшая все это время в приемной полиции, увезла ее на повозке, запряженной ослом, в Шошану
И только когда начались родовые схватки, Сара позволила себе роскошь покричать вволю. Она откричалась за все дни, когда турки тщетно пытались выжать из нее крик боли. Судороги сотрясали ее избитое тело. Крики становились все слабее. Никто уже не верил, что она перенесет роды. Однако Сара Бен Канаан родила сына и выжила.
Две недели ее жизнь висела на волоске. Руфь и все жители Шошаны окружили ее самой нежной заботой. Сила духа, благодаря которой маленькая черноглазая женщина выдержала турецкие пытки, помогла ей справиться и на этот раз. Желание снова увидеться с Бараком оказалось сильнее смерти.
Выздоровление было медленным и мучительным. Прошли месяцы, прежде чем Сара смогла встать на изуродованные пыткой ноги и сделать первые шаги. Небольшая хромота осталась на всю жизнь.
Ребенок тем не менее родился крепким и сильным. Говорили, что он вырастет вторым Бараком; от Сары мальчик унаследовал только смуглый цвет лица. Теперь, когда худшее было позади, Сара и Руфь ждали своих мужей.
А братья в своих скитаниях тем временем попали в Америку, Ни на день их не покидала тревога за жизнь Сары и Руфи: беженцы из Палестины рассказывали страшные истории о терроре Кемаль Паши.
В начале 1917 года британская армия двинулась в наступление из Египта и отогнала турецкие войска через Синайский полуостров до границ Палестины. В Газе наступление захлебнулось. Командование британскими силами принял генерал Алленби, и под его руководством англичане снова пошли вперед. К концу 1917 года они ворвались в Палестину, захватили Беер Шеву. Вслед за этой победой англичане предприняли атаку на древние врата Газы, и Газа пала. Затем они двинулись вдоль берега и захватили Яффу.
Одновременно с наступлением началось сильно запоздавшее и обошедшееся очень дорого восстание арабов, на которое когда то возлагались большие надежды. Когда стало совсем ясно, что турки терпят поражение, Фейсал, сын правителя Мекки, собрал в пустыне несколько племен. Арабские повстанцы ни разу не приняли участия в настоящем сражении – большом или малом, но нападали на отступающих турок, чтобы быть первыми при дележе добычи.
Между тем на подступах к древнему городу Мегиддо произошел решающий бой между войсками Алленби и турками. На месте, где впоследствии были найдены конюшни царя Соломона и где, по преданию, должно состояться второе пришествие Христа, в течение тысячелетий решались судьбы сотен завоевателей и их армий. На север от Мегиддо идет глубокое ущелье, по нему двигались завоеватели с незапамятных времен.
Алленби завладел Мегиддо. Перед Рождеством, менее чем через год после своего назначения, он ввел британские войска в Иерусалим.
Англичане продолжали наступать на Дамаск, нанося туркам сокрушительные удары один за другим. Падение Дамаска решило участь Оттоманской империи.
Русский царь, хотевший в начале войны захватить Константинополь, так и не сумел осуществить свое намерение. Русские подняли восстание, царь был свергнут, а потом расстрелян со всей семьей.
Барак Бен Канаан и его брат Акива вернулись домой. Цвели розы, вся страна утопала в зелени, а воды Иордана мирно текли в Тивериадское озеро. Братья въехали в Шошану.
В рыжей бороде Барака появилась седина, седина серебрилась и в черных волосах Сары. Они встретились у калитки своего дома. Барак нежно обнял жену, и в эту минуту было забыто все, что выпало им в последние годы. Затем Сара взяла мужа за руку и, слегка прихрамывая, повела в дом. Крепкий светловолосый трехлетний карапуз с любопытством уставился на незнакомого бородатого великана. Барак осторожно поднял мальчика под потолок.
– Мой сын, – прошептал он, – мой сын!
– Твой сын Ари, – сказала Сара.

Глава 12

Пятьдесят государств ратифицировали Бальфурскую декларацию.
Война вызвала новую волну погромов в Восточной Европе. Спасаясь от преследований, в Палестину хлынул новый поток иммигрантов, и Третья алия пополнила еврейское население, сильно поредевшее из за турецкого террора.
Сионистское поселенческое общество годами присматривалось к Ездрелонской долине, расположенной на юге Галилеи. Большая ее часть была заболочена, здесь ютилось несколько совершенно обнищавших арабских деревушек. Почти вся Ездрелонская долина принадлежала роду Сурсуков, феодалов, которые жили в Бейруте. Турки не разрешали евреям покупать земельные участки, но после прихода англичан запреты были сняты. Барак Бен Канаан с двумя агентами съездил в Бейрут и сумел купить у Сурсуков полосу земли, которая тянулась от Хайфы до Назарета. Это была крупнейшая сделка; впервые покупку земли полностью финансировали из фонда мирового еврейства. Ездрелонская долина открыла широкие возможности для создания новых кибуцев,
Старые кибуцники бескорыстно покидали свои хозяйства, чтобы помочь созданию новых. Акива и Руфь вместе с недавно родившейся дочкой Шароной оставили насиженное место в Шошане, к которому привязались всей душой, и отправились в новый кибуц, создававшийся к северу от Рош Пины. Он получил название Эйн Ор – Источник света.
Наконец то сбылась мечта Барака Бен Канаана. Были куплены земельные участки в глубине долины Хулы, неподалеку от сирийской и ливанской границ. Пахали даже на горе Канаан, поблизости от которой построили кибуц Кфар Гилади – Гилеадское село. Иосиф Трумпельдор, старый друг Барака, занялся в Кфар Гилади организацией охраны.
Одновременно с поселениями разрастались Тель Авив и другие города. Евреи покупали участки на горе Кармель в Хайфе и строили там дома. В Иерусалиме они уже селились за крепостной стеной Старого города. Религиозные круги присоединились к сионистам в стремлении создать страну заново.
Британские власти провели ряд реформ. Прокладывали шоссе, строили школы и больницы. Сам Бальфур приезжал в Иерусалим, чтобы участвовать в торжественной закладке фундамента Еврейского университета на горе Скопус.
Для управления ишувом евреи избрали представительный орган – Еврейский национальный совет. Он стал своего рода правительством, отстаивавшим интересы поселенцев, служил связующим звеном между поселенческим обществом и сионистами во всем мире. Национальный совет и Сионистское поселенческое общество переехали в Иерусалим. Барака Бен Канаана, старого и всеми уважаемого члена ишува, выбрали в национальный совет, но работу в поселенческом обществе он не оставил.
В те же годы, однако, начали появляться и тревожные симптомы. Палестина превращалась в центр беспощадной борьбы великих держав.
Это стало ясно с момента, когда было предано гласности секретное соглашение Сайка Пико, по которому Великобритания и Франция собирались разделить Ближний Восток между собой. Русское революционное правительство нашло этот документ в царских архивах и опубликовало его, чтобы досадить западным державам.
Соглашение Сайка Пико противоречило данному Великобританией обещанию предоставить арабам независимость. Арабы почувствовали себя обманутыми. Их опасения оправдались, когда на конференции в Сан Ремо Великобритания и Франция поделили между собой ближневосточный пирог, причем львиная доля досталась англичанам. Франция получила только Сирию и нефтепровод, идущий от богатых месторождений Мосула.
Палестина и Ливан при турках входили в состав Сирии, поэтому Франция претендовала по крайней мере на Северную Палестину. Но англичане оказались непреклонны. Им тоже хотелось провести нефтепровод, идущий от Мосула до Хайфы. Они ссылались на единственное в своем роде положение Палестины и Бальфурскую декларацию, где было обещано создать очаг для евреев, и потому настаивали, чтобы вся Палестина находилась под английским управлением.
В ответ на это Франция подкупила в Сирии несколько арабских племен, чтобы те заняли территорию на севере Палестины, пока не закреплены точно ее границы.
Евреи, поселившиеся в Кфар Гилади, попали в ловушку. Нанятые французами арабы напали на Толь Хай – то самое селение, где братья Рабинские впервые ступили на землю Палестины. В бою пал Иосиф Трумпельдор, легендарный еврейский герой, но Толь Хай выстоял. Евреям удалось удержать Кфар Гилади, а долина Хулы так и осталась в пределах английской подмандатной территории.
Затем французам стал чинить неприятности Фейсал, сын властителя Мекки и вождь пресловутого арабского восстания во время Первой мировой войны. Фейсал явился в Дамаск, расположился там и объявил себя королем новой арабской монархии, а также духовным главой всех мусульман. Французы прогнали его из Сирии. Фейсал перебрался в Багдад, где англичане радушно встретили его и наградили государством, созданным в Междуречье. Государство назвали Ираком, а Фейсала объявили королем.
У Фейсала был брат Абдалла, которого тоже нужно было как то поощрить. Не согласовав свое решение даже в Лиге Наций, англичане создали еще одно государство на территории Палестинского мандата и объявили Абдаллу королем Трансиордании.
Фейсал и Абдалла были смертельными врагами Ибн Сауда, который отказался помогать англичанам в Первую мировую войну.
Таким образом, дела у англичан пошли неплохо. У них были марионетки в Ираке и Трансиордании, у них были Египет, Суэцкий канал, нефтеносный район Мосула и вдобавок еще ряд протекторатов и княжеств на Аравийском полуострове.
Англичане хорошо знали о взаимной вражде арабов, непрекращающейся кровной мести и ловко пользовались этим. Они дарили своим ставленникам автомобили новейших марок и не мешали им беззаботно наслаждаться в переполненных гаремах.
Хуже обстояло дело с Палестиной. Бальфурскую декларацию ратифицировал весь мир. Палестинский мандат прямо обязывал англичан создать здесь еврейский очаг. Вдобавок евреи преподнесли им демократически избранное полуправительство – национальный совет, единственный демократический орган на всем Ближнем Востоке.
Барак Бен Канаан, доктор Хаим Вейцман и другие сионистские вожди вступили в исторические переговоры с Фейсалом, тогдашним вождем арабского мира. Был подписан договор о взаимной дружбе, в котором стороны обязывались уважать чаяния друг друга. Арабы приветствовали возвращение евреев и признали их исторические права на Палестину, а также их общечеловеческое право на отечество. Кроме того, арабы прямо заявили, что приветствуют культуру и «еврейское золото», которые репатрианты завозят в страну. Евреи назывались в договоре пионерами и носителями прогресса.
В Палестине, как и всюду в арабском мире, не существовало представительных органов власти. Когда англичане потребовали от арабов, чтобы они создали такой орган, началась обычная грызня между феодальными кланами, которые представляли лишь небольшой процент арабского населения.
Наибольшим влиянием пользовался род эль Хусейни, который владел обширными земельными участками в районе Иерусалима. Остальные эфенди объединились против эль Хусейни, и этот раскол сделал объединение арабов под единой властью совершенно невозможным.
Во главе рода эль Хусейни стоял самый хитрый и коварный интриган, какой только рождается в этих краях. Его звали Хадж Эмин эль Хусейни. Когда то Хадж Эмин сражался на стороне турок, но теперь, как и десятки других арабских вождей, решил воспользоваться падением Оттоманской империи в собственных интересах. Первым делом он решил наложить лапу на Палестину и стать иерусалимским муфтием. После Мекки и Медины Иерусалим считался самым святым мусульманским городом. При турках должность муфтия была лишь почетным титулом. По настоящему миром ислама и всеми мусульманами правил Стамбул. Но когда Оттоманская империя пала, а Палестиной завладела христианская держава, должность муфтия приобрела громадное значение. От мусульман всего мира поступали огромные суммы на содержание святых мест. Когда то этими суммами распоряжался султан, но теперь они оседали в казне муфтия. Существовала и другая причина, побуждавшая Хадж Эмина добиваться должности муфтия. Палестинские феллахи были на девяносто девять процентов неграмотны. Единственным средством массовой информации служила паперть. Склонность феллахов к религиозной истерии могла при умелом подстрекательстве стать весьма эффективным политическим оружием.
Одно мешало Хадж Эмину: по мусульманскому закону эту должность мог получить лишь прямой потомок Магомета. Хадж Эмин устранил это препятствие женитьбой на девушке из рода Пророка. Этим, уверял он, было выполнено условие, предусмотренное адатом.
Арабские эфенди знали о претензиях Хадж Эмина и опасались их. На выборах, назначенных после смерти старого муфтия, ему досталось лишь четвертое место. Это его ничуть не обескуражило. Клан эль Хусейни так запугал первых трех кандидатов, что они сами неожиданно отказались от должности.
Теперь главным препятствием к осуществлению его честолюбивых планов стало возвращение евреев в Палестину. В мусульманский праздник рождества Моисея новый муфтий произнес ядовитую проповедь, полную ненависти к евреям. Толпа феллахов впала в неистовство и учинила погром. Они обошли стороной кибуцы и города, где евреи могли постоять за себя, и вырезали беззащитных благочестивых стариков в священных городах Сафеде, Тивериаде, Хевроне и Иерусалиме.
Когда вспыхнул погром, Руфь была в Тивериаде, на пути из Шошаны в Эйн Ор. Ее схватили и убили вместе с дочерью Шароной.
Акива был безутешен. Барак помчался в Эйн Ор и увез брата в Тель Авив. Теперь он снова, как в дни юности, не спускал с него глаз. Прошли месяцы, прежде чем Акива пришел в себя, однако в душе у него осталась глубокая рана, которая не зажила никогда.
Когда англичане получили мандат на Палестину, многие поселения сдали оружие. Если бы арабы осмелились напасть на них, то смогли бы вырезать всех до единого. Ответственность за соблюдение порядка в стране лежала теперь на англичанах, и ишув терпеливо ждал, чтобы те обуздали фанатиков и отдали убийц под суд. При турецкой власти такого быть не могло: какими бы продажными ни были турки, убийств они не терпели.
Специальная следственная комиссия признала Хадж Эмина эль Хусейни виновным, но его помиловали!
Сразу после этого английское министерство колоний выпустило Белую книгу, излагавшую новую британскую политику, согласно которой иммиграция евреев должна была происходить впредь лишь в пределах «экономической интеграции». Это произошло как раз в те дни, когда Черчилль осуществил раздел подмандатной Палестины, чтобы на большей части этой территории создать Трансиорданию. Так завершилась первая, сравнительно благоприятная эпоха ишува.
Благожелательное отношение англичан к евреям лопнуло, как пузырь. Национальный совет и Сионистское поселенческое общество созвали в Тель Авиве тайное совещание пятидесяти лидеров ишува. Для участия в нем специально прилетел из Лондона доктор Вейцман. Были здесь Барак и Акива, который еще не совсем оправился от своего горя. Присутствовал Ицхак Бен Цви.
Крепко сбитый, невысокого роста молодой человек с густыми бровями, представитель Второй алии, которого звали Давидом Бен Гурионом, тоже участвовал в совещании. Многие предчувствовали, что этот пламенный сионист, то и дело цитирующий Библию, станет в дальнейшем вождем ишува.
В совещании принимал участие Авидан, лысый великан, приехавший во время Третьей алии из России, где он храбро сражался в рядах русской армии. Его считали заменой погибшему Трумпельдору и прочили в командующие еврейскими вооруженными силами.
Совещание открыл Барак Бен Канаан. Мужчины, собравшиеся в подвальном помещении, слушали его напряженно, с трудом подавляя гнев. Барак говорил о бедствиях, во все века выпадавших на долю евреев только потому, что они родились евреями. И вот именно здесь, где они надеялись избавиться от преследований, произошел погром.
Доктор Хаим Вейцман представлял группу, которая считала, что раз англичане осуществляют официальную власть в стране, то именно с ними и следует вести открытые, законные переговоры. Ведь англичане целиком отвечают за безопасность жителей Палестины.
Другая группа, ультрапацифисты, напоминала, что вооружение евреев вызовет новые трудности во взаимоотношениях с арабами.
Резко противоположную позицию занимали активисты, которых возглавлял Акива. Они требовали немедленных решительных мер в ответ на погромы. Эти люди говорили, что надежда на благожелательное отношение и защиту со стороны колониальных властей – иллюзия. Англичане защищают только собственные интересы. Любые торжественные заявления и документы куда меньше подействуют на арабов, чем заряженная винтовка.
Прения затянулись за полночь. Одни проклинали англичан, другие превозносили их. В противоположность крайним взглядам Бен Гурион, Бен Канаан, Авидан и другие предлагали реалистичный, средний путь. Признавая необходимость вооружиться, они в то же время не отказывались и от законных путей.
Эти люди, которых поддерживало большинство ишува, решили тайно создать и обучить милицию. Цель одна – самозащита. Официально представители ишува о ее существовании знать не должны, но втайне милиции будет оказана всяческая помощь. Теперь евреи смогут продолжать переговоры с англичанами и в случае надобности давать отпор арабам.
Главой новой организации, названной Хаганой – армией самообороны, избрали опытного воина Авидана.

Глава 13

Третья волна иммиграции хлынула в недавно купленные Ездрелонскую и Саронскую долины, в Самарию, в горы Иудеи и Галилеи и даже на юг, в пустыню. Земля пробудилась от вековой спячки. Иммигранты завезли сельскохозяйственные машины, ввели севооборот и использование удобрений, построили ирригационные системы. Помимо винограда, цитрусовых и маслин, которые шли в основном на экспорт, выращивались пшеница, овощи, фрукты, лен. Развивались птицеводство и скотоводство. Внедрялись новые культуры и увеличивалась урожайность старых.
Иммигранты добрались до Мертвого моря, принялись за солончаки, на которых тысячи лет ничего не росло, и заставили их давать урожай. Они рыли пруды и разводили рыбу.
К середине двадцатых годов около пятидесяти тысяч евреев в сотне новых поселений возделывали свыше полумиллиона дунамов земли. Многие из них носили голубые рубашки кибуцников. Они посадили около миллиона деревьев. Пройдет десять – двадцать лет, и деревья надежно защитят землю от эрозии. Лесопосадки стали навязчивой идеей ишува. Куда бы евреи ни пришли, они оставляли за собой леса.
Новым поселениям присваивали библейские названия. Возникали новые звучные названия: Бен Шемен – Сын Масла, Дегания – Василек, Эйн Ганим – Садовый родник, Кфар Иехезкиел – Село Иезекииля, древнего библейского пророка, Мерхавия – Просторы, Тель Иосеф – Холм Иосифа. Кибуц, расположенный у входа в долину Хулы, столь милую сердцу Барака, был назван Аелет Гашахар – Утренняя звезда. Был и Гешер – Мост, и Гиват Гашлоша – Холм Трех. Каждый месяц приходилось подыскивать название новому поселению.
Кибуцное движение, дитя суровой необходимости, стало основой заселения страны. Кибуцы были в состоянии принять массу новых иммигрантов.
И все же не каждый смог приспособиться к коллективной жизни. Многие женщины, которые решительно боролись за равноправие, не слишком дорожили им после того, как оно было достигнуто. Другим недоставало личной свободы. Третьим не нравилось, что дети растут отдельно от родителей. Многим не хватало земельного участка и двора, которые они могли бы назвать своими. Поэтому небольшая группа откололась от кибуцного движения и стала называться движением мошавов. В мошаве каждый имел свой участок и свой личный двор. Общественными были только управление и сельскохозяйственные машины. Некоторые культуры возделывались сообща, всем мошавом, а снабжением и сбытом занималась организация, действующая на кооперативных началах.
Главное отличие мошава от кибуца заключалось в относительно большей личной свободе. И еще в том, что каждая семья жила отдельно и обрабатывала свой участок так, как считала нужным. Первый мошав создали в Ездрелонской долине и назвали Нахалал – Наследство. Это безнадежно заболоченное место поселенцы после долгих лет нечеловеческого труда сумели превратить в плодородную землю.
Недостатком мошава было то, что его члены работали только на себя, и значит, он не мог принять столько новых иммигрантов, как кибуцы. Тем не менее оба движения развивались и крепли.
С ростом ишува осложнялись и его проблемы. Барак Бен Канаан, теперь уже всеми уважаемый ветеран, не знал покоя. К нему ходили советоваться по любому вопросу. Сионизм стал громоздкой махиной. В ишуве появилось множество политических течений. После погромов взаимоотношения с арабами усложнились. Не менее запутанными стали и отношения с англичанами – особенно после того, как они пренебрегли Бальфурской декларацией и параграфами мандата. Хотя беспорядков и погромов больше не было, атмосфера оставалась напряженной. Каждый Божий день случались нападения, кражи, выстрелы из за угла. Не прекращались враждебные проповеди в мечетях. Хадж Эмин эль Хусейни продолжал свое черное дело и прилагал все усилия, чтобы вражда не стихала.
Шел 1924 год. Однажды Барак вернулся в Тель Авив из Иерусалима после очень трудной недели в национальном совете. Он всегда бывал счастлив, когда возвращался в свою квартиру на улице Гаярскон, из окон которой открывался чудесный вид на Средиземное море. На этот раз его ждал дома старый друг Камал, мухтар из Абу Йеши.
– Много лет я стараюсь помочь моему народу. Больно признаться в этом, но нет хуже эксплуататоров, чем наши арабские эфенди. Они ничего не хотят делать для феллахов…
Барак слушал внимательно. В устах араба это было в высшей степени необычное признание.
– Я видел, как евреи приезжали сюда и совершали чудеса. У нас нет ничего общего: ни религии, ни языка, ни обычаев. Я даже не уверен, что евреи не завладеют когда нибудь страной. Но… евреи – единственное спасение для арабов. Именно они, впервые за тысячу лет, принесли свет в эту заброшенную землю.
– Я знаю, Камал, вам нелегко говорить об этом…
– Дайте досказать. Если мы только сможем жить мирно, как добрые соседи, то хоть мы и далеки друг от друга, но в конце концов мы тоже извлечем выгоду из всего того, что делаете вы. Я просто не вижу другого пути для арабов, Барак, хотя и не разобрался еще, хорошо это или плохо.
– Мы ни разу не давали повода сомневаться в нашем искреннем стремлении к миру.
– Да, но есть силы гораздо могущественнее, чем мы с вами, и они легко могут развязать конфликт помимо нашей воли.
А ведь он прав, подумал Барак, очень и очень прав.
– Барак, я хочу продать Сионистскому поселенческому обществу те земли у озера Хулы, которые вам всегда так нравились.
Сердце Барака забилось.
– Я делаю это не только из дружеских чувств и ставлю некоторые условия. Вы должны позволить арабам из Абу Йеши перенять ваш сельскохозяйственный и санитарный опыт. Для этого, конечно, потребуется время. Кроме того, я хочу, чтобы часть детей нашего села, самые способные, могли посещать вашу школу.
– Мы с удовольствием предоставим им эту возможность.
– И еще одно условие.
– А именно?
– Вы сами должны переехать туда.
Барак встал и почесал свою лохматую бороду.
– Я? Почему именно я?
– Потому что, покуда вы там, я буду уверен, что условия будут соблюдаться и мы все сможем жить в мире. Я проникся доверием к вам еще в тот день, когда вы впервые появились мальчиком в Абу Йеше, тридцать с лишним лет тому назад.
– Я подумаю, – ответил Барак.
– Ну и что ты скажешь Камалу? – спросила Сара.
Барак пожал плечами.
– Что я могу сказать? Мы не можем, вот и все. Как жалко. Годами я умолял его продать эту землю. Если мы теперь туда не поедем, то уже никогда ее не получим.
– Да, жалко, – согласилась Сара, разливая чай.
Барак шагал по комнате. Вид у него был несчастный.
– В конце концов, Сара, – бормотал он, – я нужен здесь. Тут и национальный совет, и поселенческое общество. Ведь я же не конфетами торгую.
– Конечно нет, дорогой, – сочувственно ответила Сара. – Ты тут незаменим. Весь ишув нуждается в тебе.
– Да, – сказал он, продолжая шагать по комнате, – к тому же мы с тобой уже не дети. Мне шестой десяток, а с этой землей придется здорово повозиться.
– Ты прав, Барак. Мы слишком стары, чтобы снова стать пионерами. Ты уже сделал свое для строительства этой страны.
– Точно! Придется отказать Камалу.
Он тяжело опустился в кресло и глубоко вздохнул. Ему не удалось убедить себя. Сара стояла над ним и улыбалась.
– Никак, ты смеешься надо мной? – спросил он тихо. – Что ты там затеяла?
Она села к нему на колени, такая маленькая. Он погладил ее волосы своими ручищами, которые вдруг стали удивительно нежными.
– Я думала о тебе и Ари. Работа, конечно, будет очень тяжелая, да и вообще будет нелегко.
– Молчи и пей чай.
Барак уволился из поселенческого общества, продал тель авивскую квартиру и вместе с двадцатью пятью семействами репатриантов отправился в район болот Хулы, чтобы строить новый мошав Яд Эль – Рука Господня.
Они разбили палатки ниже полей Абу Йеши. Редко кому приходилось сталкиваться с такими трудностями. Болото было глубокое, с густой растительностью, полусгнившими корягами, над которыми возвышались заросли тростника и папоротника. В нем кишели ядовитые змеи, скорпионы, крысы и прочая нечисть. По ночам у одинокого лагеря кружили волки. Решительно все, в том числе и воду для питья и хозяйственных надобностей, приходилось завозить на мулах.
Саре поручили работу в больничной палатке и на кухне. Барак руководил работой бригад, которые каждый день отправлялись на болото с лопатами и кирками.
Первое изнурительное лето они работали без выходных в невыносимый зной, стоя по пояс, а то и по горло в воде, вырубая бурелом и прокладывая сточные канавы. По вечерам они не чуяли рук от непрерывной работы топорами. Женщины работали на болоте вместе с мужчинами. Один из трех детей мошава, Ари Бен Канаан – ему уже было десять лет – оттаскивал мусор и носил рабочим еду. Работа шла непрерывно, от зари до зари. И все же у людей оставались силы, чтобы прежде, чем лечь, спеть вместе несколько песен или сплясать хору, хотя для сна им никогда не оставалось больше шести семи часов. Вдобавок ночью пришлось по очереди караулить лагерь из за возможных нападений зверей или бедуинов.
Люди спешили закончить дренажные работы до начала зимних дождей. Им ежедневно оказывали помощь окрестные кибуцы и мошавы. Все понимали: если не будет стока, то труд всего лета пойдет насмарку. Попутно посадили сотни австралийских эвкалиптов, которые должны были высасывать воду.
Как ни силен и непреклонен был Барак, но и он начал сомневаться – не слишком ли непосильную ношу взвалили они на себя? Каждый раз, когда он смотрел на Сару и Ари, у него сердце обливалось кровью. Они вечно были искусаны насекомыми, страдали от поноса и нередко голодали.
Страшнее всего была свирепствовавшая среди поселенцев малярия. Сара перенесла пять приступов, Ари – четыре. Лихорадка и жар отнимали все силы, но Сара и Ари терпеливо переносили болезнь.
Многие не выдержали трудностей. Около половины людей вернулись в город, чтобы подыскать себе дело полегче.
А вскоре Яд Элю пришлось обзавестись собственным кладбищем: двое поселенцев умерли от малярии.
Яд Эль, Рука Господня! Может быть, их и впрямь привела сюда рука Господа, но осушить болото должны были человеческие руки.
Три года ушло, прежде чем набралось осушенной земли на двадцать пять хозяйств по двести дунамов в каждом. Но радоваться времени не оставалось, нужно было сеять, строить дома.
Ари Бен Канаан, благополучно справившись с малярией и с другими болезнями, вытянулся в рослого парня, крепкого, как скала. В четырнадцать лет он не уступал в работе взрослым.
Когда они переехали в свой дом и посевная оказалась позади, Сара вознаградила Барака за все трудные годы вестью о том, что она беременна.
К концу четвертого года в Яд Эле произошли два знаменательных события. Сара подарила Бараку девочку с такими же, как у него, огненно рыжими волосами. Вторым событием стал праздник первого урожая, снятого в Яд Эль.
Вот тут то усталые труженики приостановили наконец свою бесконечную работу и устроили праздник. Съехались кибуцники и мошавники со всей округи, помогавшие в трудную минуту жителям Яд Эля, пришли арабы из Абу Йеши. Целую неделю шел пир горой, и ночи напролет отплясывали хору, пока люди под утро не валились с ног от радостной усталости. Все любовались дочерью Барака и Сары. Ей дали имя Иордана, по названию реки, протекавшей тут же, на окраине Яд Эля.
В самый разгар праздника Барак позвал Ари, они оседлали коней и поскакали в Тель Хай, туда, где сорок лет назад Барак пересек границу Земли Обетованной. Тель Хай, место гибели Иосифа Трумпельдора, чтил весь ишув. Барак остановился на вершине горы и посмотрел вниз на Яд Эль.
– Я привел сюда твою мать, прежде чем мы поженились, – сказал он Ари, обняв сына за плечи. – Когда нибудь в этой долине будут десятки сел, и она будет зеленеть круглый год.
– До чего же красив наш Яд Эль! – воскликнул Ари.
Внизу вращались дождевые установки, строилась новая школа. На огромном дворе стояли трактора и другие машины. По всему селу виднелись кусты роз, клумбы и просторные газоны. Вдоль дорожек росли деревья.
Но было и горе: на кладбище в Яд Эле появилось уже пять могил.
Как полагал Камал, Яд Эль производил на арабов Абу Йеши большое впечатление. Процветание мошава было для них совершенно неожиданным. Барак честно выполнял условия договора: организовал для арабов курсы, где их обучали гигиене, санитарии, работе на сельскохозяйственных машинах и передовым агротехническим методам. На эти курсы мог поступить каждый молодой житель Абу Йеши. Врач и медсестра Яд Эля обслуживали и арабов.
Любимый сын Камала – Таха, будущий мухтар Абу Йеши, был чуть моложе Ари. Он проводил в Яд Эле больше времени, чем в собственном селе, и стал закадычным другом Ари.
Яд Эль и Абу Йеша жили мирно, доказывая, что арабы и евреи могут сосуществовать, несмотря на различные традиции. Тем временем многие феодальные семейства Палестины испытывали все большее опасение за свое будущее. Их пугал дух прогресса, привезенный третьей волной иммиграции.
Вначале феодалы продавали переселенцам бесполезные, на их взгляд, болота и выветрившиеся скалистые холмы, стремясь получить как можно больше «еврейского золота». Они не сомневались, что у евреев ничего не получится. Те, однако, не отступали перед трудностями и творили чудеса. Земля становилась плодородней, а по всей Палестине возникали новые города.
Пример евреев мог привести к нежелательным последствиям. Что, если феллахи тоже начнут требовать образования и медицинского обслуживания? Вдруг феллахам взбредет на ум, Боже упаси, тоже ввести у себя самоуправление и свободные выборы, а право голоса получат не только мужчины, но и женщины? Это было бы катастрофой для привычного жизненного уклада!
После нескольких лет относительного спокойствия Хадж Эмин эль Хусейни начал новую кампанию, в результате которой прокатилась новая волна погромов.
Место в Иерусалиме, где стоял Храм на скале, или мечеть Омара, священно для мусульман: именно отсюда, по преданию, Магомет вознесся на небо. Рядом стоит стена, сохранившаяся от еврейского Храма, разрушеного римлянами в 76 году нашей эры. Эта стена – святое место для евреев. Около нее всегда собираются группы благочестивых евреев, молящихся и оплакивающих былое величие Израиля. Именно поэтому эту стену так и называют – Стена плача.
Муфтий распространил фотографии, на которых евреи, собравшиеся у Стены плача, якобы готовятся осквернить мечеть Омара. Этого хватило, чтобы фанатики учинили погром, набросившись на беззащитных стариков. Кровавая резня на этот раз была гораздо страшнее, чем погромы, спровоцированные тем же муфтием десять лет назад. Погромщики разгромили несколько поселений и бесчинствовали на дорогах. Жертвы с обеих сторон исчислялись тысячами. Англичане и на этот раз оказались бессильны остановить резню.
Они назначили следственную комиссию, которая однозначно установила вину арабов. И все же, по какой то странной логике, не считаясь ни с Бальфурской декларацией, ни с параграфами мандата, комиссия предложила ограничить иммиграцию и приобретение земли евреями, «чтобы не вызывать у арабов лишних опасений».

Глава 14

В том же 1929 году земледельцы Яд Эля заключили договор с мельником арабского села Аата, расположенного километрах в десяти от кибуца.
Как то Барак поручил Ари отвезти на мельницу зерно. Сара не хотела, чтобы четырнадцатилетний мальчик отправлялся в путь один, да еще когда существует угроза. Барак твердо стоял на своем: ни Ари, ни Иордана не должны знать страха, который отравлял жизнь евреев в гетто.
Ари, польщенный доверием отца, сиял от гордости, когда забирался в запряженную осликом повозку с дюжиной мешков пшеницы. Мальчик гикнул, и повозка тронулась в сторону Ааты.
Как только Ари въехал в село, арабские подростки, стоявшие возле кофейни, заметили его, подождали, пока он свернет за угол, и украдкой последовали за ним на мельницу.
Ари договорился с мельником на арабском языке, которому научился у Тахи, и тщательно проследил, чтобы всю намолотую муку высыпали в мешки и не подмешали, чего доброго, муку худшего качества. Мельник, который надеялся поживиться на этой сделке хотя бы мешком зерна, был удивлен смышленостью подростка.
Закончив дела на мельнице, Ари отправился обратно в Яд Эль. Подростки тем временем договорились с мельником, что он купит у них муку, которую они отнимут у Ари, и, обогнав мальчика коротким путем, устроили на дороге засаду.
Через несколько минут появился ничего не подозревавший Ари. Парни выскочили из укрытий и начали бросать камни. Ари стегнул ослика кнутом, но дорога была завалена булыжником, и ему волей неволей пришлось остановиться. Его столкнули с повозки, зверски избили и оставили полуживого на дороге. Пока четверо парней его избивали, остальные стащили мешки с повозки и убежали.
Мальчик вернулся в Яд Эль лишь поздно ночью.
Сара открыла дверь и вскрикнула, увидев его окровавленное лицо и разорванную одежду. Не говоря ни слова, он постоял с минуту, затем, сжав зубы, ринулся мимо матери в свою комнату и закрылся на замок.
Сколько мать ни упрашивала, Ари так и не открыл дверь, пока Барак не вернулся с собрания в мошаве.
Затем он предстал перед отцом.
– Я тебя подвел… У меня отняли муку, – процедил он сквозь губы.
– Не ты меня, а я тебя подвел, – ответил Барак.
Сара бросилась к мальчику и обняла его.
– Никогда, никогда он больше не поедет один.
Барак не произнес больше ни слова. На следующее утро, перед тем, как отправиться в поле, он взял сына за руку и повел в амбар.
– Я упустил кое что в твоем воспитании, – сказал Барак, снимая с гвоздя старый кнут. Он сделал чучело, прибил его к перегородке и показал Ари, как прикидывать глазом расстояние, как целиться, как ударять. Как только засвистел кнут, прибежала Сара с Иорданой на руках.
– Ты с ума сошел! Ведь он еще совсем маленький!
– Проваливай отсюда! – заревел Барак таким голосом, какого она ни разу от него не слыхала. – Сын Барака Бен Канаана – вольный человек! Он никогда не будет евреем из гетто. Ну, теперь ступай, у нас дело.
Ари упражнялся с кнутом с утра до вечера и рассек чучело в клочья. Еще несколько дней он сражался с камнями, пустыми консервными банками и бутылками, пока не научился поражать их резким движением запястья. К вечеру у него немела рука.
Спустя две недели Барак снова погрузил в повозку десяток мешков пшеницы, обнял сына за плечи, повел к повозке и вручил ему кнут.
– Свези пшеницу в Аату на мельницу.
– Да, отец, – тихо ответил Ари.
– Помни, сын: у тебя в руках оружие, но пусть оно служит только справедливости. Никогда не пользуйся им в порыве гнева или ради мести. Только для защиты.
Ари прыгнул на повозку, выехал из села и повернул на шоссе. Сара, тихо плача, побежала в спальню.
Барак занялся тем, чего не делал уже много лет: сел и принялся читать Библию.
Арабские подростки и на этот раз устроили Ари засаду на обратном пути, в километре от Ааты. Но теперь Ари был начеку. Помня наставления отца, он оставался спокойным. Когда полетели первые камни, мальчик спрыгнул с повозки, нашел взглядом вожака, прицелился и молниеносно взмахнул рукой. Кнут засвистел в воздухе и обвил шею парня. Рывок – и вожак лежит распростертый на земле. Вторым рывком Ари освободил кнут и с такой силой ударил противника, что рассек ему мышцы до самых костей. На этом бой закончился: напавшие бросились врассыпную.
Бледный от волнения Барак ждал сына. Солнце склонилось к закату, но Ари все не было. Отец вышел к околице. Наконец показалась повозка с осликом, и лицо Бен Канаана расплылось в широкой улыбке. Ари остановил повозку перед отцом.
– Молодец, Ари! Как съездил?
– Хорошо.
– Я сам разгружу муку. Иди к матери, она почему то беспокоилась.
К 1930 году погромы прекратились. Впрочем, в Абу Йеше и Яд Эле их и не было. Большинство деревень вдали от Иерусалима, за пределами сферы влияния муфтия, не принимали участия в беспорядках.
Ари Бен Канаан рос, все больше становясь похожим на отца, и не только внешне. Рассудительный и настойчивый, он понимал, как важно поддерживать хорошие отношения с арабскими соседями. Таха по прежнему был его близким другом.
Ари влюбился в девушку, которую звали Дафной. Ее родители жили в километре от Бен Канаанов. Все были убеждены, что рано или поздно Ари и Дафна поженятся: никого, кроме друг друга, они не замечали.
Маленькая рыжая Иордана росла живой, непослушной девочкой. Таковы были многие, родившиеся в Палестине. Родители, воспитанные в гетто и познавшие все страхи и унижения, выпавшие на долю евреев только потому, что они родились евреями, были полны решимости избавить своих детей от этих страхов. Нередко они даже перегибали палку в стремлении вырастить их вольными и сильными.
В пятнадцать лет Ари стал бойцом Хаганы, тайной армии самообороны. Дафна, которой не было еще тринадцати, тоже умела обращаться с оружием. Это было новое поколение, новая порода евреев, которой предстояло решать задачи, непосильные даже для отважных людей Второй и Третьей алии. Хагана достаточно окрепла, чтобы обуздать приверженцев муфтия и отбить у них охоту разбойничать, однако устранить причины погромов сил не хватало; с этим могли справиться только англичане.
Пользуясь нерешительностью англичан, муфтий все больше наглел. Он созвал в Иерусалиме конференцию мусульманских вождей, которая создала организацию для, как было громогласно заявлено, спасения ислама от англичан и жидов. Возглавил ее сам Хадж Эмин.
Добрые отношения первых лет и то, что евреи подняли благосостояние Палестины, заброшенной и никому не нужной тысячу лет, – все это вмиг забылось, как только раздались подстрекательские проповеди иерусалимского муфтия. Уничтожение еврейского очага стало священной задачей панарабизма.
Одновременно произносились демагогические речи против англичан. Они, дескать, лгали, обещая арабам независимость, а сами поддерживали евреев против арабов. Арабские демагоги неистовствовали, но англичане словно не замечали этого.
В 1933 году на евреев обрушилось страшное бедствие: в Германии пришел к власти Гитлер, который сразу набросился на выдающихся деятелей еврейского происхождения. Наиболее дальновидные из них покинули Германию, многие нашли убежище в Палестине.
Создание национального очага для евреев становилось все более необходимым, преследования могли вспыхнуть в любой момент и в любой части земного шара. Это понимал каждый еврей.
Немецкие евреи, бежавшие от Гитлера, сильно отличались от восточноевропейских евреев. Они успели ассимилироваться в Германии и не были убежденными сионистами.
Это были не мастеровые или торговцы, а врачи, юристы, ученые и инженеры.
В 1933 году вожди призвали арабов провести всеобщую забастовку в знак протеста против еврейской иммиграции в Палестину. Были даже попытки вызвать новую волну погромов. Однако на этот раз ничего не вышло. Большинство арабов, поддерживавших деловые связи с евреями, выступили против этого; многие села, например Абу Йеша и Яд Эль, продолжали жить в добром согласии друг с другом. Кроме того, Хагана была начеку и не допустила бы повторения беспорядков 1929 года.
На призывы к забастовке англичане снова ответили лишь уговорами да назначением новых комиссий. На этот раз они установили ограничения на иммиграцию евреев и на приобретение ими земли. Именно тогда, когда ишув отчаянно нуждался в открытой иммиграции, англичане предпочли забыть о своих обещаниях.
Еврейский национальный совет принял ответные меры. Так возникла Алия Бет.
Муфтий тем временем продолжал требовать, чтобы англичане направили флот для борьбы с Алией Бет и блокады палестинского побережья.
Влияние Хадж Эмина эль Хусейни росло с каждым днем, он нашел могущественного союзника – Гитлера. Немцев, имевших свои планы насчет Ближнего Востока, создавшееся там положение весьма устраивало. Их пропаганда на все лады перепевала тезис, будто евреи стремятся захватить земли арабов точно так же, как хотели захватить Германию. Ненависть к евреям и к британскому империализму – какая музыка для слуха муфтия! У немцев дела шли неплохо, да и Хадж Эмин эль Хусейни наконец то нашел способ обеспечить себе власть над арабским миром.
Немецкие деньги открыли истинное лицо Каира и Дамаска. Немцы – наши друзья! Арабская земля – для арабов! Долой англичан и еврейских марионеток! Высшие круги Каира, Багдада и Дамаска обменивались дружескими рукопожатиями с нацистами.
Пока над ишувом собирались тучи, у него осталась одна надежда – Хагана. Эта тайная армия не была официально связана с Еврейским национальным советом. Евреи делали вид, что слыхом о ней не слыхали, но англичане знали, что Хагана существует, и – что было гораздо важнее – об этом знал муфтий.
Хагана стала мощной силой, насчитывающей свыше двадцати пяти тысяч мужчин и женщин, почти поголовно добровольцев; лишь несколько десятков командиров получали жалованье. У нее была небольшая, но в высшей степени профессиональная разведка. С Хаганой сотрудничали многие британские офицеры, и она могла купить сколько угодно арабских шпионов. В каждом городке, в каждом селе, кибуце или мошаве имелись ее ячейки. Секретный пароль мог поднять тысячи мужчин и женщин, которые за несколько минут получили бы оружие на тайных складах.
Авидан, лысый, гигантского роста человек, глава Хаганы, полтора десятка лет создавал эту организацию под носом у англичан. Хагана действовала в высшей степени слаженно: она руководила нелегальной иммиграцией, вела подпольные радиопередачи, ее агентурная сеть охватила весь мир, всюду скупалось оружие и переправлялось в Палестину.
Существовали сотни способов нелегального ввоза оружия. Чаще всего его прятали в строительное оборудование: в паровой каток укладывали до ста винтовок. Каждый ящик, каждый агрегат, даже консервная банка или бутылка вина, могли служить тайником для провоза оружия. Чтобы остановить контрабанду, англичанам пришлось бы подвергать тщательной проверке все подряд. Возможно, именно поэтому британские служащие смотрели на нее сквозь пальцы.
Весь ишув принимал участие в провозе и сокрытии оружия. Винтовки и пистолеты любых образцов имелись в Хагане хотя бы в двух трех экземплярах. Ни в одном арсенале мира не было такой коллекции. На складах Хаганы хранились даже тросточки, из которых можно было стрелять – правда, только один раз. Однако тяжелое вооружение провозить не удавалось, и простейшие пушки приходилось делать тайком на месте.
Кибуцы прекрасно справились не только с освоением земель, но и с созданием вооруженных отрядов. В селах было несложно обучать молодых бойцов. Десяток другой будущих воинов легко растворялись среди нескольких сот кибуцников. Кибуцы оказались также наиболее подходящим местом для тайного хранения и производства оружия. А главное – здесь без труда размещали новоприбывших нелегальных иммигрантов. Не случайно именно из кибуцев вышло большинство лучших командиров Хаганы.
Основная сила Хаганы состояла в безоговорочном признании ишувом ее авторитета. Распоряжения ее штаба выполнялись беспрекословно. Авидан и остальные руководители Хаганы соблюдали чрезвычайную осторожность и пускали в ход оружие только в целях самообороны. Когда в 1933 году была объявлена всеобщая забастовка, Авидан предупредил, что не намерен вмешиваться в события. «Палестина будет завоевана нашим потом». Это была армия, которая не давала себя спровоцировать.
И все же многие ее бойцы проявляли нетерпение и требовали немедленных действий в ответ на любое нападение.
Так же считал и Акива. Официально он числился членом кибуца Эйн Ор, в действительности же был одним из ведущих деятелей Хаганы: ему поручили оборону всей Галилеи.
Годы состарили Акиву гораздо сильнее, чем Барака. Лицо его прорезали глубокие морщины, борода почти вся поседела. Он так и не оправился после гибели Руфи и Шароны.
Акива выдвинулся в лидеры крайней фракции Хаганы, которая требовала активных действий. По мере того как положение обострялось, группа Акивы становилась все воинственнее. За пределами Палестины тоже появились группы сионистов, которые его поддерживали.
Когда англичане объявили блокаду палестинского побережья, терпение Акивы лопнуло, и он решил действовать.
Весной 1934 года Авидан срочно вызвал Барака в Иерусалим.
– Плохая новость. Барак, – сказал он. – Твой брат Акива вышел из Хаганы и увлек за собой десятки командиров. Сотни наших людей хотят последовать их примеру.
Барак глубоко вздохнул.
– Он уже давно грозил этим. Вообще то я удивляюсь тому, как он сдержанно вел себя до сих пор. Он бунтарь с юности, с тех пор, как убили нашего отца, а гибель жены нанесла ему новый удар…
– Ты не представляешь, – сказал Авидан, – сколько сил мне приходится тратить, чтобы удерживать ребят от опрометчивых действий. Если только дать им волю, они завтра же объявят войну англичанам. Мы с тобой и даже с Акивой мыслим одинаково, но он может погубить нас всех. Ведь добиться всего, чего мы добились в Палестине, нам удалось именно потому, что, несмотря на наши распри, мы всегда Действовали заодно. Англичанам и арабам приходилось вести переговоры с нами как со сплоченным воедино народом. Теперь у Акивы эти отряды горячих голов… Если они начнут террор, отвечать придется всему ишуву.
Барак поехал на север, в Эйн Ор, расположенный неподалеку от его Яд Эля. Как и большинство кибуцев, Эйн Ор превратился в цветущий сад. Его основатель Акива жил в двухкомнатном коттедже, битком набитом книгами. У него был даже радиоприемник и личная уборная – большая редкость в кибуцах того времени. Акива любил Эйн Ор, как раньше любил Шошану. После смерти Руфи и Шароны Барак долго упрашивал его переехать к ним в Яд Эль, но Акива предпочел не расставаться со своими горестными воспоминаниями.
Разговор братьев не складывался. Акива заранее предугадал доводы Барака. Он нервничал, предчувствуя, что на этот раз дойдет до разрыва.
– Итак, господа из совета послали тебя уговаривать меня. Они становятся большими мастерами уговоров.
– Я бы и без их просьбы приехал, как только узнал о безумии, которое ты затеял, – ответил Барак.
Акива зашагал по комнате. Барак не отрывал от него глаз. В Акиве бушевал тот же злой огонь, что и в юные годы.
– Я делаю всего лишь то, что и сам национальный совет считает правильным, но делать боится. Рано или поздно им тоже придется посмотреть правде в глаза. Англичане – наши враги.
– Мы так не думаем, Акива. В конце концов мы немалого добились при их власти.
– В таком случае ты просто дурак.
– Может, я и бывал не прав. Но, что ни говори, англичане – законная власть.
– И спокойно смотрят, как нас режут, – издевательски произнес Акива. – Господа из национального совета ходят с портфелями, вручают вежливые ноты, делятся мнениями, заискивающе кланяются, а тем временем муфтий и его головорезы творят что хотят. Ты когда нибудь видел, чтобы арабы вступали в переговоры?
– Мы добьемся своего законным путем.
– Мы добьемся своего в борьбе!
– Пусть так. Но тогда мы должны вступить в борьбу сплоченно. Создавая свои отряды, ты становишься на одну доску с муфтием. Ты когда нибудь думал, что будет, когда англичане покинут Палестину? Как бы ты ни был прав, но они все таки пока единственное наше орудие на пути к государственной независимости.
Акива презрительно отмахнулся.
– Мы добьемся государственной независимости так же, как возродили эту страну – потом и кровью. Я не желаю сидеть сложа руки и ждать подачек от англичан.
– Последний раз прошу, Акива. Не делай этого. Наши враги станут показывать на нас пальцем, а ты дашь им еще один повод для лживой пропаганды.
– Ах вот оно что! – закричал Акива. – Вот мы и добрались до сути. Евреи, значит, должны играть твердо по правилам, евреям нельзя применять силу. Им дозволено только умолять и выпрашивать! Еврей обязан подставлять щеку!
– Перестань!
– Не перестану! – продолжал кричать Акива. – Все что угодно, только не драться! Не то немцы, арабы и англичане подумают, чего доброго, что мы плохие ребята!
– Я говорю, перестань!
– Ты остался евреем из гетто. Барак. И ты, и твои дружки из национального совета. Но вот что я тебе скажу, мой дорогой брат! Перед тобой человек, который не боится поступить дурно и твердо решил не сдаваться. Наплевать на то, что скажет этот твой трижды проклятый мир.
Барака трясло от гнева, но он изо всех сил сдерживался. Акива же говорил и говорил. И так ли уж он был не прав? Сколько горя и унижений, измен и побоев должен вынести человек, прежде чем ответит ударом?
Барак поднялся и направился к двери.
– Скажи Авидану, господам из совета и всем этим мелким маклерам, что Акива и маккавеи велят передать англичанам и арабам: «Око за око, зуб за зуб!»
– Чтобы ноги твоей не было в моем доме, – сказал Барак.
Братья стояли друг против друга. В глазах Акивы заблестели слезы.
– В твоем доме?
Барак не отвечал.
– Мы же с тобой братья. Барак. Ты меня на своем горбу принес в Палестину.
– О чем теперь жалею.
У Акивы задрожали губы.
– Я такой же еврей, как и ты, и не меньше твоего люблю Палестину. Можно ли осуждать меня, если я следую велению совести?
Барак вернулся в комнату.
– Ты и твои маккавеи натравливаете брата на брата. Еще когда мы были детьми, ты ловко подбирал цитаты из Библии. Так вот, почитал бы теперь про зилотов, которые натравливали брата на брата и привели Иерусалим к разрушению римлянами. Вы называете себя маккавеями, но вы – зилоты.
Барак снова направился к двери.
– Помни одно. Барак Бен Канаан, – сказал Акива. – Что бы мы ни сделали, это не сравнится с тем, что творили с нами. Дела маккавеев придется сопоставлять с убийством, которое длилось две тысячи лет.

Глава 15

Яд Эль разросся и стал настоящим селом. Мошав продолжал осушать болота, на отвоеванной земле могла поселится еще добрая сотня семейств. Хозяйство закупило две дюжины тракторов и комбайнов, устроило опытную станцию, в прудах разводило рыбу.
Улицы Яд Эля зеленели круглый год. Появились начальная и средняя школы, общественные здания, плавательный бассейн, библиотека, театр и небольшая больница с двумя штатными врачами.
Крупнейшим событием в жизни новых сел стала электрификация. Когда лампочки одновременно зажглись в Эйн Оре, Кфар Гилади, Аелет Гашахаре и Яд Эле, это было отмечено празднествами, каких не видела долина Хулы.
В том же году евреи из Яд Эля помогли своим арабским соседям проложить водопровод в Абу Йешу, которая стала в Палестине первым арабским селом с водопроводом. Кроме того, на полях Абу Йеши проложили оросительную систему с электрическими насосами. Арабы стали обучаться интенсивному поливному земледелию.
В благодарность Камал подарил Сионистскому поселенческому обществу несколько дунамов земли на небольшом плато над селом: он знал, что евреи ищут участок для нового поселения.
Ари Бен Канаан был гордостью отца. Ему еще не исполнилось семнадцати, а рост – уже за метр восемьдесят и сила, как у льва. Кроме иврита и английского, он знал немецкий, французский и идиш – когда Сара волновалась или злилась, она частенько пользовалась привычным жаргоном.
Ари любил работать на земле.
Как и большинство молодежи мошава, да и всего ишува, Ари с Дафной были членами молодежной группы. Они исходили Палестину вдоль и поперек, посетили поля древних сражений, забытые города и могилы. Они взбирались на гору, где стояла крепость Масада, – когда то римляне осаждали ее три года; побывали в пустыне, где проходил путь Моисея и двенадцати колен Израилевых. Они носили традиционные голубые рубашки и шорты, пели, плясали и грезили восстановлением родины.
Дафна стала стройной, крепкой девушкой, очень красивой и беззаветно влюбленной в сына Барака Бен Канаана. Было ясно, что они поженятся и либо создадут собственное хозяйство в Яд Эле, либо построят вместе с другими такими же молодыми парами новый мошав или кибуц, как это часто делали дети переселенцев, окончив школу. Когда в стране начались беспорядки, у Ари с Дафной оставалось все меньше времени для свиданий. Несмотря на юный возраст, Ари стал превосходным бойцом Хаганы; Авидан видел в нем одного из самых многообещающих воинов. Впрочем, большинству солдат Хаганы не было в двадцати.
Когда Ари исполнилось семнадцать, он организовал оборону Яд Эля, Эйн Ора и еще полдюжины кибуцев и так хорошо справился с этим, что Хагана все чаще стала поручать ему новые задания.
С началом борьбы за иммиграцию Ари отправился в те места, где приставали нелегальные суда Алии Бет. Он прятал подпольных иммигрантов в кибуцах, собирал паспорта и визы у туристов, приезжавших в Палестину легально.
Когда у него выдавался свободный день, Ари звонил в Яд Эль, и Дафна мчалась в Тель Авив, чтобы повидаться с ним. Они ходили в филармонию, созданную музыкантами, бежавшими из Германии – первым концертом здесь дирижировал сам Тосканини, – бывали на художественных выставках и лекциях в молодежном клубе, а то и просто гуляли по Алленби или по улице Бен Иегуды, где люди пили кофе за столиками прямо на тротуарах. Иногда они шли в северную часть города и подолгу бродили вдоль тихого пляжа Тель Авива. Чем дальше, тем болезненнее молодые люди переживали разлуку, но Ари не хотел жениться, пока не обзаведется участком и не построит дом.
Они очень любили друг друга. Она отдалась ему, когда ей было семнадцать, а ему – девятнадцать, и с тех пор влюбленные стремились уединиться, как только представлялся случай.
Напряжение, возникшее после начала немецкой иммиграции в 1933 году, достигло апогея в 1935 м, когда евреям легально и нелегально удалось переправить в Палестину гораздо больше переселенцев, чем когда либо раньше. Если вторая волна иммиграции принесла в страну идеалы и руководителей, а третья – основную массу поселенцев, то с алией из Германии в ишуве начался культурный и научный подъем.
Арабские феодалы кипели от гнева. Они впервые забыли свои распри и, сплотившись воедино, потребовали от англичан раз и навсегда положить конец иммиграции.
В начале 1936 года национальный совет потребовал от британских властей несколько тысяч виз на въезд, так как положение евреев в Германии становилось все более угрожающим. Из за нажима арабов англичане выдали несколько сотен.
Видя уступчивость англичан, муфтий решил одним ударом захватить власть над Палестиной. Весной 1936 года он спровоцировал новую волну погромов под предлогом, будто евреи ловят и убивают арабов в Тель Авиве. Первые погромы прошли в Яффе и вскоре прокатились по всей стране. Как всегда, жертвами становились в основном беззащитные старики в священных городах. С началом погромов Хадж Эмин объявил о создании под своим руководством Высшего арабского совета для проведения забастовок и акций протеста против «проеврейской» британской политики.
На этот раз муфтий тщательно подготовился. Сразу после создания комитета в арабские города и села прибыли люди, которые следили, чтобы никто не мешал выступлениям сторонников муфтия. Они организовали несколько убийств арабов – своих политических противников.
Камал, старый друг Барака Бен Канаана, жестоко поплатился за свою дружбу с евреями. Головорезы эль Хусейни застали престарелого мухтара за молитвой в маленькой мечети Абу Йеши и перерезали ему горло; Тахе, сыну Камала, удалось спрятаться в Яд Эле.
Кровавые оргии муфтия заставили арабов бойкотировать евреев. Урожай гнил на полях, так как сбывать его было некому. Яффский порт словно вымер. Но забастовка нанесла огромный ущерб и арабскому населению – чем сильнее арабы бедствовали, тем они становились отчаяннее и злее. В своих проповедях Хадж Эмин эль Хусейни во всем обвинял евреев и осыпал их проклятиями. Вскоре арабы стали нападать на еврейские села, жечь поля и грабить дома. Если им попадался безоружный еврей, ему не просто перерезали горло, но отрубали руки и ноги, выкалывали глаза.
Авидан призывал евреев к спокойствию. «Арабы, – говорил он, – жертвы преступной агитации. Ответное насилие ничего хорошего не даст».
До поры до времени англичане смотрели на Хагану сквозь пальцы, так как знали о ее сдержанности. Более того, Хагана никогда не трогала англичан. Другое дело маккавеи. Они ненавидели британцев и не собирались церемониться с ними. Вскоре после того как они откололись от Хаганы, англичане объявили их вне закона. Акива и его боевики ушли в подполье, скрываясь в городах, в основном в Тель Авиве, Иерусалиме и Хайфе.
Сторонники Акивы решили ответить террором на террор, но их было слишком мало, чтобы тягаться с бандами муфтия. Взяв Палестину за горло, Хадж Эмин эль Хусейни перешел ко второй части своего плана. Он обратился к арабам всех стран с призывом соединиться в борьбе за освобождение Палестины от британского империализма и сионизма.
Банды Хусейни вербовали в арабских деревнях бойцов для нападения на еврейские села. Большинство феллахов вовсе не хотели воевать, но они были слишком запуганы и не смели отказываться.
На воззвание муфтия отозвался иракский офицер Кавуки, увидевший в палестинских событиях шанс удовлетворить свое тщеславие. Он решил попытать счастья, став военным руководителем сил Хадж Эмина. Его болезненное воображение не знало границ. Он заказал множество мундиров со всевозможными нашивками и объявил себя генералиссимусом армии освобождения. На деньги, которые муфтий вымогал у палестинских арабов, Кавуки разъезжал по Ближнему Востоку и собирал армию. Он принимал всех без разбора: воров, контрабандистов, торговцев наркотиками и живым товаром, которым обещал сколько угодно еврейских девушек и «еврейского золота». И вскоре банды «генералиссимуса» Кавуки Двинулись из Ливана, чтобы спасти великого мученика ислама Хадж Эмина эль Хусейни.
Кавуки прибегал к простой и безопасной тактике. Подготовив заранее путь к отступлению, он заваливал шоссе камнями. Как только появлялись автобус, машина или повозка, вынужденные остановиться перед препятствием, он нападал, убивал и скрывался.
Вскоре Кавуки и банды муфтия распространили террор на всю страну. Арабские города и села были беспомощны, евреи только оборонялись, а англичане не могли, да и не хотели принимать меры. Вместо того чтобы разгромить банды, они ограничились прямо таки смехотворными действиями. Несколько раз прочесали села, где скрывались бандиты, кого то оштрафовали, а однажды разрушили пару таких сел. В основном же они предпочитали окапываться. По всей стране было построено свыше полусотни бетонных укреплений. В каждом могли разместиться от ста до нескольких тысяч бойцов. Эти крепости должны были контролировать примыкающие к ним районы. Проектировал их некий Тагарт, а строили евреи.
Форты Тагарта, разбросанные по всей Палестине, воскрешали систему обороны, столь же древнюю, как сама страна. В библейские времена евреи использовали для подобной цели двенадцать холмов. Крестоносцы также воздвигали крепости в пределах видимости одна от другой. Даже сами евреи старались сооружать новые сельскохозяйственные поселения так, чтобы жители могли видеть своих соседей.
Ночью англичане запирались в своих крепостях и до утра не показывали носа. Дневные их рейды были малоэффективны. Как только отряд выходил из крепости, весть об этом немедленно передавалась по всей округе. Каждый арабский крестьянин был потенциальным шпионом. Пока англичане добирались до цели, бандиты успевали скрыться.
И все же даже в этих невыносимо трудных условиях евреи переправляли в страну иммигрантов и строили для них новые села. На участке, где намечалось новое поселение, рано утром собиралось несколько сот строителей и жителей соседних сел. Первым делом они сооружали башню, устанавливали генератор и мощные прожекторы, а затем огораживали небольшой участок вокруг башни. К вечеру работа заканчивалась, соседи расходились по домам, а новые иммигранты под прикрытием небольшого отряда Хаганы располагались на ночь в огороженном месте.
Ари Бен Канаан, которому едва минуло двадцать, стал специалистом по созданию таких поселений с башней и оградой. Обычно он командовал отрядом Хаганы, который оставался охранять поселенцев. Бойцы обучали новоприбывших обращению с оружием и тактике борьбы с арабскими бандами. Арабы нападали на каждое новое село, но не было случая, чтобы Ари или другой командир Хаганы отступили перед ними. Когда иммигранты осваивались, Ари уходил со своим отрядом к другому поселению с башней и оградой.
Новоселы осваивали свой участок постепенно. Мало помалу они строили дома, и вскоре на новых местах возникали деревни. Если это был кибуц, то первым делом строили дом для детей. Он всегда находился в центре участка, чтобы при нападении банде было трудно добраться до него.
Авидан говорил, что в этих поселениях воплощается библейский рассказ о воссоздании Иерусалима с лопатой в одной руке и копьем – в другой. В книге Неемии говорится: «…половина молодых людей у меня занималась работою, а другая половина их держала копья…» . Так и они – обрабатывали землю и строили дома; каждого землепашца или плотника охранял человек с винтовкой.
Арабы действовали до того открыто, что англичанам стало невозможно сидеть сложа руки. Хадж Эмин и Кавуки превращали их в посмешище, и законная власть наконец то решилась действовать. Англичане разогнали Высший арабский совет и выдали ордер на арест Хадж Эмина. Муфтий скрылся от английской полиции в мечети Омара. Англичане долго колебались, но так и не решились ворваться в мечеть, опасаясь гнева мусульман. Хадж Эмин скрывался в мечети около недели, затем, переодевшись женщиной, сбежал в Яффу, а оттуда морем в Ливан.
Когда стало известно, что иерусалимский муфтий бежал из Палестины, вся страна, и прежде всего сами арабы облегченно вздохнули. Беспорядки и погромы прекратились, а в Палестину пожаловали новые британские следственные комиссии.
Арабы бойкотировали следствие, лишь иногда посылая своих представителей читать по шпаргалке заранее подготовленные речи. Хотя Хадж Эмин и унес ноги, клика эль Хусейни по прежнему сохраняла влияние. Перед следственной комиссией арабы все увеличивали свои претензии к евреям, которые платили восемьдесят процентов суммы налогов страны, хотя их было гораздо меньше, чем арабов.
Наконец, изучив в очередной раз ситуацию в стране англичане выдвинули новое предложение: разделить Палестину на два государства. Арабы должны получить большую часть территории страны, а евреи – узкую полосу вдоль побережья от Тель Авива до Хайфы и часть Галилеи, которую они освоили.
Национальный еврейский совет, всемирная сионистская организация и все палестинские евреи устали от арабского фанатизма и вероломства англичан. Когда то мандат на Палестину включал обе стороны реки Иордан – теперь англичане предлагали мизерный клочок. И несмотря на это, евреи решили принять предложение.
Англичане пытались растолковать арабам, что самое благоразумное – это согласиться, так как территория, которую предлагают выделить евреям, не сможет принять много иммигрантов. Арабы, однако, требовали, чтобы евреев выбросили в море. Хадж Эмин эль Хусейни, находившийся тем временем в Бейруте, организовывал в Палестине новые беспорядки.
Тагарт, разработавший британскую систему укреплений, построил вдоль ливанской границы стену из колючей проволоки, по которой пропустили ток. Она должна была остановить молодчиков муфтия и контрабандистов, наводнявших Палестину оружием. Вдоль стены Тагарт построил новые укрепления.
Одно из этих укреплений выросло над Абу Йешей и Яд Элем, в том месте, где, по преданию, была похоронена царица Эсфирь. Его так и назвали – фортом Эсфири. Стена Тагарта затруднила действия террористов, но не смогла остановить их.
В рядах Хаганы нарастала тревога, и весь ишув все чаще задавал себе вопрос – когда же наконец национальный совет прикажет ей действовать. Под этим нажимом Бен Гурион в конце концов согласился с планом, который разработал Авидан. Сионистское поселенческое общество купило земельный участок на севере Галилеи у ливанской границы, в том самом месте, где, по данным разведки Хаганы, в страну проникало большинство арабских террористов. Вскоре после этого Ари и еще двух молодых бойцов вызвали в Тель Авив, в тайную штаб квартиру Авидана.
Глава отрядов самообороны развернул перед ними карту и показал местоположение нового участка. Его стратегическое значение было очевидным.
– Вы трое возглавите подразделение и построите здесь кибуц. Мы самым тщательным образом отобрали для этого восемьдесят мужчин и двадцать женщин. Ну, а о том, что вас там ждет, вряд ли стоит говорить.
Они кивнули.
– Муфтий не пожалеет усилий, чтобы прогнать вас оттуда. Мы впервые выбрали место для кибуца из за стратегических соображений.
Сара Бен Канаан чуть не слегла от горя. Сотню лучших сынов и дочерей ишува отправляли на дело, равносильное самоубийству. Ари поцеловал мать, вытер слезы на ее лице и заверил, что все будет в порядке. Отцу он молча пожал руку: им то все было понятно без слов.
Вбежала Дафна, родители попрощались и с ней.
Дафна и Ари вышли из села, еще раз обернулись, чтобы взглянуть на поля и на собравшихся у околицы друзей. Когда сын с невестой скрылись из виду, Барак вздохнул и обнял Сару за плечи.
– Им ведь так мало надо от жизни, – шепнула Сара. – До каких же пор, Господи, нам придется отдавать детей?
Барак покачал огромной головой, прищурился, чтобы взглянуть еще раз на удаляющиеся фигуры.
– Господь потребовал от Авраама, чтобы он принес в жертву сына. Тень этого события до сих пор лежит на нас. Если такова будет Божья воля, отдадим и Ари,
Сотня сынов и дочерей ишува отправилась на ливанскую границу, чтобы встать на пути бандитов и убийц. Ари Бен Канаан, двадцати двух лет, был вторым по чину командиром. Они назвали это место Гамишмар – Вахта.

Глава 16

Десять грузовых машин промчались по береговому шоссе мимо Нагарии, последнего еврейского населенного пункта в Северной Галилее, и заехали в такую местность, куда не отваживался до сих пор забираться ни один еврей. Тысячи арабских глаз пристально следили за колонной, взбиравшейся по горной дороге на границе с Ливаном вверх к стене Тагарта.
Наконец колонна остановилась. Прибывшие выставили часовых и быстро разгрузили машины. Грузовики еще засветло поехали назад, к Нагарии. Сотня молодых людей осталась у подножия кишевших бандитами гор, рядом с дюжиной враждебных арабских деревень.
Они наскоро построили ограду и стали ждать ночи. Наутро всю страну облетела весть: «Евреи двинулись в горы!» Хадж Эмин эль Хусейни в Бейруте кипел от гнева. Это был открытый вызов. Он поклялся бородой пророка, что не успокоится, пока не сбросит их в море.
В продолжение нескольких дней отряд работал до изнеможения, укрепляя лагерь. На четвертую ночь нападение состоялось.
Около тысячи арабских стрелков обрушили на лагерь шквал огня с вершины горы. Обстрел длился около пяти часов. В этом бою арабы впервые использовали артиллерию. Ари и его люди прятались в окопах и ждали атаки.
И вот она началась. Арабы поползли по пластунски, держа ножи в зубах. И вдруг…
Пять мощных прожекторов вспыхнули из за ограды и осветили всю местность. Все стало видно как на ладони. Евреи открыли огонь, от первого же залпа погибли шестьдесят арабов.
Атакующие в замешательстве остановились. Ари вывел половину отряда из за ограды и ринулся в контратаку. Арабы, захваченные врасплох, гибли десятками. Те, кто остался в живых, бежали.
Целую неделю арабы не возобновляли атак. Как ни старались муфтий и Кавуки, а заставить их пойти еще раз на приступ не удалось.
В первом ночном бою отряд Хаганы потерял трех парней и одну девушку. Среди погибших был и командир отряда. Заменить его пришлось Ари Бен Канаану.
Каждый день отряд продвигался на несколько метров вверх по горе, укрепляя свои позиции и дожидаясь ночи. Арабы неотступно следили за ними с вершины горы, но напасть ни разу не посмели. К концу недели Ари покинул первый лагерь и занял позицию примерно на полпути к вершине.
Первое поражение не выходило у арабов из памяти. Они возобновили нападения, но избегали прямой атаки и довольствовались тем, что обстреливали лагерь с большого расстояния.
Видя их нерешительность, Ари взял инициативу в свои руки. К концу второй недели на рассвете он бросился в атаку. Выждав, пока арабы устанут от ночных бдений и потеряют бдительность, он с отрядом из двадцати пяти мужчин и десяти женщин напал на сонных противников и сбросил их с вершины. Пока арабы приходили в себя и собирались для контратаки, евреи успели окопаться. Ари потерял пятерых убитыми, но удержал позицию.
Он построил наблюдательный пункт на макушке горы, откуда открывался вид на всю местность. Евреи лихорадочно работали не покладая рук и превратили позицию в настоящую крепость.
Муфтий обезумел от ярости. Он сместил командиров и собрал новый отряд в тысячу воинов. Однако, попав под огонь Хаганы, бандиты бежали.
С тех пор арабы не отваживались больше на прямую атаку. Но они отнюдь не собирались оставлять пришельцев в покое и непрерывно обстреливали их. Отряд был совершенно отрезан от ишува. Все припасы и даже воду приходилось доставлять через вражескую территорию на машинах.
Но, несмотря на трудности, Гамишмар выстоял. Внутри заграждения поселенцы построили несколько хижин и тут же начали прокладывать дорогу в долину.
Ночные патрули, дежурившие вдоль стены Тагарта, перехватывали диверсантов и поставщиков оружия. Лазейка муфтия в Палестину была наглухо закрыта.
Почти все воины пришли в отряд Хаганы из кибуцев и мошавов. Они привыкли возделывать землю и поэтому взялись за нее и в Гамишмаре. Ведь в конце концов они пришли сюда, чтобы создать кибуц. Но горное земледелие оказалось нелегким занятием. А тут еще воды не хватало, так что надеяться оставалось только на дождь. Тем не менее они принялись за дело столь же энергично, как за осушение болота в Ездрелонской долине. На склонах возникли террасы, и у поселенческого общества были затребованы средства на приобретение инвентаря.
Национальный совет и Хагана были в восторге от успехов молодежи из Гамишмара и решили в дальнейшем строить часть поселений на стратегически важных участках.
Вскоре еще один отряд отправился создавать село на таком же беспокойном месте. Он целиком состоял из верующих евреев. Они проникли в глубь долины Бет Шеан, построили кибуц на стыке трансиорданской и сирийской границ и назвали его Тират Цви – Крепость рабби Цви. Кибуц расположился посреди арабских городов и сел, население которых не скрывало враждебности к евреям. Муфтий пытался устроить так, чтобы поселенцев прогнали. Но хотя это были верующие, они мало напоминали безответных старцев из священных городов. Как и в Гамишмаре, арабы не смогли выжить евреев из Тират Цви.
Он спал в своей палатке.
– Ари, вставай! Скорее! – разбудил его кто то.
Он сбросил одеяло, схватил винтовку и помчался вниз к южным полям, где строили террасы под виноградник. Там собрался весь кибуц. Все замерли, когда Ари подошел ближе. Он пробился сквозь толпу и посмотрел на землю. Земля была запятнана кровью. Тут же валялись клочья голубой блузки. Кровавый след вел вверх на гору. Ари смотрел в лицо то одному, то другому. Все молчали.
– Дафна, – прошептал он.
Два дня спустя труп Дафны подбросили в окрестностях лагеря. Уши, нос, руки были отрублены. Глаза – выколоты. Тело носило следы бесчеловечных издевательств.
Никто не видел слез в глазах Ари, не слышал от него жалоб. После убийства Дафны он исчезал время от времени на несколько часов и возвращался смертельно бледный. Он сдерживал свои чувства, ни разу не выказал ни ненависти, ни даже гнева и больше не произносил ее имя вслух. Ари принял трагедию точно так же, как принимал подобные несчастья весь ишув. Арабские деревни в окрестностях Гамишмара со страхом ждали кары, но ее не было.
Евреи удержались в Гамишмаре, Тират Цви и других стратегических поселениях. Новая тактика тормозила диверсионную деятельность муфтия, но полностью остановить ее не могла.
В эту неразбериху вмешался майор английской разведки Мальколм, командированный в Иерусалим, как только муфтий поднял бунт. Это был одинокий волк – всегда неряшливо одетый, не любящий формальностей и церемоний и откровенно презирающий офицерские традиции. Свое мнение Мальколм выражал открыто, а порой и резко. Целые дни он проводил в глубоких размышлениях, частенько забывая побриться и причесаться. Желание уединиться наступало неожиданно и в самое неподходящее время – случалось, даже во время официальных смотров, которые он ненавидел и считал напрасной тратой времени. Язык у Мальколма был острый как бритва и постоянно шокировал непривычных собеседников. Это был своевольный человек, офицеры смотрели на него как на чудака.
Высокий и худой, с костлявым лицом, он чуть чуть прихрамывал и был как раз таким, каким истинно британский офицер быть не должен.
Когда Мальколм прибыл в Палестину, он сочувствовал арабам – среди английских офицеров это было модно. Но симпатии длились недолго. Прошло некоторое время, и майор стал истовым сионистом.
Как и большинство христиан, поддерживающих сионизм, он превосходил решительностью и фанатизмом самих евреев. Каждую свободную минуту Мальколм проводил за чтением Библии на иврите, которому выучился сам, и пришел к выводу, что в планы Бога входило воскрешение евреев как нации. Он тщательно изучал библейские военные походы, тактику Иисуса Навина, Давида и в особенности Гедеона. Наконец майор уверовал в то, что само Провидение направило его в Палестину. Господь избрал его, П. П. Мальколма, для того, чтобы он повел детей Израилевых к их благородной цели.
Мальколм изъездил всю Палестину в ветхом драндулете, который купил по случаю, а места, где не было дорог, прошагал, как цапля, на своих длинных ногах; побывал на полях всех библейских битв, пытаясь реконструировать происходившие там события. Евреи и арабы изумленно глазели на это странное существо, которое плелось вдоль проселочных дорог и во все горло распевало псалмы, ничего не замечая вокруг.
Непонятно было, почему англичане терпят в рядах вооруженных сил такого олуха. Но генерал Чарльз, командующий британскими войсками в Палестине, считал Мальколма особым талантом, которому позволительно опрокидывать общепринятые нормы. Мальколм высмеивал британские боевые уставы, зло издевался над их тактикой и считал половину расходов на армию напрасным разбазариванием средств. Никому не удавалось одолеть его в споре.
Однажды вечером в окрестностях Яд Эля в машине майора лопнули сразу две шины. Он вылез из машины и поплелся, прихрамывая, в село. Не успел он подойти к границе села, как перед ним выросли часовые. Он улыбнулся и махнул рукой.
– Молодцы, ребята! А теперь будьте добры отвести меня к Бараку Бен Канаану.
Вскоре Мальколм шагал взад вперед по гостиной Барака. Битый час он читал хозяину лекцию о величии сионизма и предназначении еврейской нации.
– Я в восторге от ваших солдат, – говорил Мальколм. – Еврейский воин – самый толковый из всех, так как он живет и борется ради высоких идеалов. Все происходящее в этой стране касается его непосредственно. Все напоминает ему славное библейское прошлое. Ваша Хагана, вероятно, самая передовая, образованная и в то же время самая идеалистическая воинская организация в мире. Возьмите британского солдата, – продолжал майор. – Он упорный вояка, и это хорошо. Он дисциплинирован, и это тоже хорошо, но это все. Он болван: слишком много пьет и частенько ведет себя как свинья. Я приехал к вам, Бен Канаан, потому что хочу взяться за вашу Хагану и сделать из нее действительно первоклассную организацию. Такой отличный материал мне еще ни разу не попадался.
Барак раскрыл от изумления рот.
Мальколм посмотрел в окно на дождевальные установки, вертящиеся на полях, на Абу Йешу, угнездившуюся под крепостью Эсфири, входящую в систему укреплений Тагарта.
– Вот посмотрите на это сооружение. Вы его называете фортом Эсфири, а я – дурости. Арабы преспокойно могут обойти его кругом. Нет, что ни говорите, англичане никогда ничему не научатся. – Мальколм принялся напевать псалом, слова он произносил подлинные, древнееврейские. – Я выучил наизусть все псалмы до сто двадцать шестого. Они прекрасны.
– Майор Мальколм, – сказал наконец Барак, – извините, но я так и не понял цель вашего визита.
– Все знают, что Барак Бен Канаан справедлив и слов на ветер не бросает. Хотя большинство евреев любят поболтать. В моей еврейской армии им не придется говорить лишнего. Говорить буду я.
– Я уже убедился, что вы любите поговорить.
– Гм, – буркнул Мальколм, продолжая смотреть в окно на цветущие поля Яд Эля. Внезапно он обернулся, и в его глазах засверкал тот блеск, который Барак часто видел в глазах своего брата Акивы. – Драться! – воскликнул Мальколм. – Вот что надо делать! Драться! Еврейская нация – дитя Провидения, Бен Канаан, Провидения!
– Я не меньше вашего убежден в будущем моего отечества. И вряд ли нуждаюсь, чтобы мне об этом напоминали.
– Нет, вы нуждаетесь, вы все нуждаетесь, иначе вы не сидели бы взаперти в своих селах. Мы должны подняться и наказать этих бандитов. Если какой нибудь араб выходит из кофейни и стреляет по кибуцу с расстояния в целый километр, он считает себя героем. Пора подвергнуть этих кровавых язычников испытанию. Древних евреев, вот кого мне надо… древнееврейских воинов. Устройте мне немедленно встречу с Авиданом. Англичане слишком тупы, чтобы понять меня.
Мальколм покинул Яд Эль так же внезапно, как и появился. Горланя псалом, он вышел из села, оставив Барака в сильном недоумении. Потеребив некоторое время бороду, Барак все же позвонил Авидану. Говорили они на идише, на случай, если кто нибудь подслушает.
– Кто он, этот майор? – спросил Барак. – Он вторгся ко мне, словно Мессия и начал расхваливать сионизм.
– Мы слышали о нем, – ответил Авидан. – Сказать правду, мы просто не знаем, что думать об этом чудаке.
– Доверять ему можно?
– Не знаю.
Майор Мальколм стал проводить все свободное время среди евреев. Не прошло и нескольких месяцев, как его знал весь ишув. Он при каждом удобном случае называл британских офицеров тупицами и болванами, но начальство относилось к нему как к безобидному дурачку. «Наш полоумный», – называли его смеясь.
Через полгода после визита к Бараку Мальколм явился в кабинет Бен Гуриона в здании национального совета в Иерусалиме, даже не договорившись предварительно о встрече.
– Бен Гурион, вы безнадежный дурак, – съязвил он. – Тратите все свое время на то, чтобы уговаривать врагов, а для друга у вас нет и свободных пяти минут.
После чего повернулся на каблуках и вышел.
…Затем Мальколм отправился к генералу Чарльзу и предложил использовать еврейские отряды для борьбы с арабами. Хотя Чарльз, как и почти все члены его штаба, был настроен проарабски, он не мог не видеть, что муфтий выставляет англичан в смешном свете. Генерал решил не мешать Мальколму.
Вскоре знакомый всей Палестине драндулет замаячил на подступах к Гамишмару. Часовые привели майора на гору к Ари. Рослый командир отряда изумленно уставился на тощего англичанина.
Мальколм хлопнул его по плечу.
– Вы мне нравитесь, – сказал он. – Слушайтесь меня во всем, выполняйте все мои приказы, и я сделаю из вас первоклассного солдата. А теперь покажите мне лагерь и все ваши укрепления.
Ари был ошеломлен. Англичане держались подальше от Гамишмара и делали вид, что ничего не знают о его патрулях. Еще ни разу они не появлялись здесь.
– Где твоя палатка, сынок? – спросил Мальколм.
В палатке он растянулся на койке и погрузился в размышления.
– Вы для чего, собственно, приехали? – спросил Ари.
– Дай ка мне карту, сынок, – ответил Мальколм, не обращая внимания на вопрос.
Ари протянул карту. Мальколм приподнялся и почесал небритый подбородок.
– Где тут у арабов главная база?
Ари показал небольшое село, расположенное в Ливане на расстоянии километров пятнадцати от границы.
– Сегодня ночью мы ее уничтожим, – спокойно произнес Мальколм.
В эту ночь небольшой отряд из восьми мужчин и двух женщин перешел ливанскую границу. Командовал ими сам Мальколм. Бойцы были поражены выносливостью и быстротой, с которыми этот хилый на вид англичанин преодолевал подъемы и завалы. Он ни разу не остановился, чтобы передохнуть или сориентироваться. Перед выходом кто то из бойцов чихнул. Мальколм немедленно забраковал его и предупредил, что нещадно изобьет каждого, кто отстанет хотя бы на шаг. В пути он напевал псалмы и говорил бойцам о благородстве их миссии.
Когда они приблизились к цели, Мальколм отправился на разведку и вернулся через полчаса.
– Как я и надеялся, они не расставили часовых. Смотрите, что мы сделаем.
Он быстро набросал схему села, пометив на ней хижины, где, по его мнению, находились арабские террористы.
– Трое пойдут со мной в деревню. Мы откроем огонь с близкого расстояния и забросаем их гранатами. Когда они бросятся бежать, мы загоним их вот сюда, на окраину села, где вы, Ари, устроите засаду. Хорошо бы только взять парочку живыми. Здесь у них, вероятно, хватает складов с оружием.
– Это безумный план. Ничего не получится, – сказал Ари.
– В таком случае пошли назад в Палестину, – коротко ответил англичанин.
Это был первый и последний раз, когда Ари подверг сомнению решение Мальколма. С англичанином было бесполезно спорить.
– Не смейте критиковать меня, молодой человек, – сказал он.
План Мальколма был выполнен в точности. Хижины забросали гранатами и открыли огонь из винтовок. Как Мальколм и предвидел, поднялась паника. Он хладнокровно погнал контрабандистов туда, где засел Ари. Вся операция длилась не больше десяти минут.
К майору подвели двух пленных.
– Где оружие? – спросил он одного из них по арабски.
Араб пожал плечами.
Мальколм наотмашь ударил его по лицу и повторил вопрос. Араб стал клясться и призывать Аллаха в свидетели, что ничего не знает. Мальколм спокойно достал пистолет и выстрелил ему в голову, а потом повернулся ко второму пленному:
– Где спрятано оружие?
Араб тут же указал тайник.
– Надеюсь, вы, сыны и дочери Иудеи, научились кое чему в эту ночь, – сказал Мальколм. – Утром я объясню вам все подробно. Только вот что: никогда не прибегайте к пыткам. Действовать надо кратчайшим путем.
Весть о рейде Мальколма пронеслась по стране как гром среди ясного неба. Для евреев это стало историческим событием. Впервые они вышли из поселений и предприняли открытую атаку. Многие говорили: давно бы так.
Англичане были огорошены. Большинство требовало, чтобы Мальколма тут же отозвали, но генерал Чарльз придерживался иного мнения. Британские методы борьбы с арабскими террористами были весьма неэффективны, и он чувствовал, что Мальколм гораздо лучше справится с этим.
Для клики эль Хусейни и фанатиков мусульман это был чудовищный удар. Ари совершил вместе с Мальколмом десять успешных рейдов в глубь ливанской территории. Банды мародеров, диверсантов и контрабандистов, наемники Кавуки лишились покоя. Нападать на евреев стало опасно: Хагана отвечала беспощадными рейдами. За голову майора Мальколма муфтий назначил премию в тысячу фунтов стерлингов.
Когда Мальколм и его отряд из Гамишмара навели порядок на линии Тагарта, майор разбил штаб в кибуце Эйн Ор. Он потребовал, чтобы Хагана выделила для него полтораста отборных бойцов, в особенности он настаивал на Ари Бен Канаане, которого очень высоко ценил.
Когда со всего ишува собрались полтораста бойцов, он отправился с ними в поход к горе Гильбоа, где, по преданию, похоронен великий древнееврейский судья и воин Гедеон, которого Мальколм боготворил. У могилы Гедеона он раскрыл Библию и прочитал по древнееврейски:
– «…И подошел Гедеон и сто человек с ним к стану, в начале средней стражи, и разбудили стражей, и затрубили трубами, и разбили кувшины, которые были в руках их. И затрубили все три отряда трубами, и разбили кувшины, и держали в левой руке своей светильники, а в правой руке трубы, и трубили, и кричали: «меч Господа и Гедеона!» И стоял всякий на своем месте вокруг стана; и стали бегать во всем стане, и кричали, и обратились в бегство» .
Мальколм закрыл Библию. Он зашагал перед строем, сцепив руки за спиной.
– Гедеон был умный человек, – сказал он. – Он знал, что мадианитяне – невежественные, суеверные люди. Гедеон знал, что может сыграть на их первобытном страхе, что они боятся темноты и что их легко испугать шумом. Гедеон все это знал… Мы тоже знаем.
Никогда арабы не могли угадать, где отряд Мальколма ударит в следующий раз. Способы разведки, которые неплохо служили им до этого, стали бесполезны. Мальколм отправлял три отряда в три разных места и сбивал арабов с толку, проходил мимо какого нибудь укрытия террористов, будто бы не зная о нем, но тут же поворачивал отряд и молниеносно нападал с тыла. Он отправлял колонну автомашин по шоссе, люди спрыгивали поодиночке и целый день прятались в придорожных канавах, чтобы ночью собраться там, где их никто не ждал.
Мальколму всегда удавалось заставить противника паниковать. Его бойцы поднимали такой оглушительный шум, что казалось – их тысячи.
Ари Бен Канаан стал восторженным учеником чудаковатого англичанина. Он участвовал бок о бок с Малькольмом во множестве рейдов в тылу врага, и ни разу тот не допустил промаха. Казалось, им руководит какая то высшая сила. Он разработал безошибочную тактику в борьбе с арабами, требовал железной дисциплины, фанатичного, беспрекословного повиновения и – вел отряд от одной победы к другой.
Арабы стали бояться рейдового отряда еще больше, чем клики эль Хусейни. С горсткой в полтораста человек Мальколм разбил их наголову. «Великая армия освобождения» Кавуки в панике отступила в Ливан. В отчаянии муфтий поджег нефтепровод, идущий из Мосула в Хайфу.
– Двадцать тысяч тугодумов англичан не смогли обеспечить охрану нефтепровода, – возмущался Мальколм. – Наш отряд с этим справится запросто. После каждого повреждения линии мы будем стирать с лица земли ближайшую к этому месту арабскую деревню. Тогда арабы станут кровно заинтересованы в охране нефтепровода и не будут скрывать бандитов. Репрессии… нам придется прибегать к репрессиям, потому что евреев, увы, очень мало…
С тех пор каждый раз, когда арабы предпринимали какие бы то ни было враждебные действия, их немедленно настигал ответный удар: возмездие стало главным принципом еврейской самообороны.
Арабское восстание постепенно затухало и наконец погасло. С самого начала плохо организованное, оно стало в высшей степени разорительной затеей. Арабы Палестины истратили массу средств и потеряли лучших людей. Три года беспорядков и кровопролития привели их на грань банкротства. За эти годы им не только не удалось выжить евреев из Палестины – они даже не смогли помешать созданию пятидесяти новых поселений.
Когда арабское восстание пошло на убыль, Уайтхолл провел на подмандатной территории основательную чистку. Мальколму, сыгравшему решающую роль в усмирении арабов, предписали покинуть Палестину, посчитав, что его отношения с евреями ни к чему хорошему привести не могут. Но обученные им бойцы уже стали ядром, вокруг которого Формировалась великая новая армия.
И вот майор Мальколм в последний раз встал перед отрядом в Эйн Оре. Бойцы с красными нашивками на синей крестьянской одежде замерли по стойке смирно, у многих на глазах были слезы.
Мальколм сказал:
– Ради истины вы перепоясали себя мечами. С вами Господь!
Он повернулся и быстро зашагал к ожидавшей его машине. Ишув оказал Мальколму высшую честь, какая могла быть оказана нееврею: присвоил ему звание «друга».
После роспуска отряда Ари вернулся в Яд Эль. Сердцем он все еще пребывал на одиноком холме у ливанской границы, где рядом с двумя десятками юношей и девушек, отдавших жизнь за Гамишмар, покоилась Дафна.
Когда положение стабилизировалось, Таха, скрывавшийся в Яд Эле в семье Бен Канаана, вернулся в Абу Йешу, чтобы вступить в должность мухтара. За восемнадцать дней, прожитых в их доме, Таха влюбился в Иордану, которой недавно исполнилось тринадцать лет; влюбляться в маленьких девочек было в обычае арабов. Барак и Сара, надеясь, что влюбленность у парня пройдет, сделали вид, будто ничего не заметили.
Тем временем в Палестину прибыла новая британская администрация во главе с генералом Хэвн Херстом. Первым ее деянием был арест бойцов рейдового отряда. Их отдали под суд и приговорили к срокам от шести месяцев до пяти лет по обвинению – надо же было додуматься! – в незаконном хранении оружия.
Ари и сотня других парней из Хаганы, сражавшихся в отряде Мальколма, оказались в мрачных застенках тюрьмы в Акко. Эта сырая, с толстыми стенами тюрьма кишела клопами и крысами. Но бойцы Хаганы относились к своему заключению с юмором, заполняли дни издевками над английскими надзирателями и с утра до вечера распевали боевые песни и марши.
Весной 1939 года Ари вышел на волю. Он вернулся в Яд Эль осунувшийся и бледный.
Сара тихо заплакала, встретив сына. Что он видел в жизни, кроме кнута, винтовки и страданий? Убили Дафну, убили многих его товарищей – до каких же пор это будет продолжаться? Сара дала обет, что больше не отпустит его из Яд Эля.
Хэвн Херст правил твердо. Он вел откровенно антиеврейскую политику. Новая следственная комиссия возложила вину за три года кровопролития, организованного иерусалимским муфтием, на еврейских иммигрантов.
Невилл Чемберлен, английский премьер министр и незадачливый миротворец, потряс мир своим заявлением. В самый канун Второй мировой войны британское правительство опубликовало проарабскую Белую книгу и начисто лишило охваченных паникой немецких евреев возможности эмигрировать в Палестину, запретив им покупать там землю. Мюнхенские «миротворцы», предавшие Испанию и Чехословакию, предали и палестинских евреев.

Глава 17

Белая книга потрясла ишув. Всякое бывало, но не такое. Англичане закрывали перед немецкими евреями путь к спасению.
Маккавеи, которые до сих пор были не слишком активны, развернули лихорадочную деятельность. Белая книга толкнула в их ряды сотни евреев. Они провели ряд дерзких операций: взорвали британский офицерский клуб в Иерусалиме, обчистили склад оружия, устроили несколько засад автоколоннам и стали терроризировать арабов.
Генерал Хэвн Херст решительно отказался от сотрудничества с евреями. Он распустил еврейскую полицию и загнал Хагану в подполье.
Бен Гурион снова призвал ишув к мудрой сдержанности, которая не раз спасала евреев в прошлом, и публично отмежевался от тактики террора. Но даже среди его сторонников было немало таких, которые рвались в бой. Авидан опасался, что, если дойдет до открытого столкновения, Хагана будет ликвидирована, и поэтому старался удержать армию от опрометчивых действий.
Барака Бен Канаана командировали в Лондон, чтобы вместе с доктором Хаимом Вейцманом и другими сионистскими вождями добиваться у англичан отмены Белой книги. Однако Уайтхолл твердо решил не отказываться от нее; она необходима, уверяли англичане, для умиротворения арабов.
Тем временем клан эль Хусейни не сидел без дела. Несмотря на то, что сам Хадж Эмин был в ссылке, его люди Убивали каждого, кто смел им перечить. Высшим арабским советом заправлял теперь племянник муфтия Джемаль Хусейни.
В Германии положение евреев становилось отчаянным. Сионистские организации работали с большим напряжением, так как даже те, кто до недавнего времени еще сохранял какие то иллюзии, стремились покинуть страну во что бы то ни стало.
Англичане не только препятствовали иммиграции в Палестину, но и не давали определенной категории евреев выезжать оттуда. Они понимали, что каждый, кто связан с Хаганой и Алией Бет, – потенциальный агент этих организаций. Когда Ари получил приказ Авидана выехать из Палестины, ему пришлось нелегально перейти неподалеку от Гамишмара ливанскую границу, а там идти пешком до Бейрута. У него был паспорт с визой какого то еврея, который прибыл в Палестину как турист. В Бейруте Ари сел на пароход до Марселя. Спустя еще неделю он прибыл в Берлин и явился в сионистский штаб, расположенный на Мейнекен штрассе, 10.
Ари получил задание помочь выехать из Германии как можно большему количеству евреев.
Штаб сионистов был охвачен паникой. Немцы старались извлечь из торговли выездными визами максимум выгоды. Чем отчаяннее становилось положение евреев, тем быстрее росли цены. Пять лет из Палестины неслись настойчивые призывы к немецким евреям покинуть Германию, но сначала их мало кто слушал. А теперь многие семейства отдавали за визы целые состояния. Визы подделывали и воровали – они были шансом на жизнь. Но тут евреям пришлось столкнуться с новой бедой: очень немногие страны разрешили им въезд. Большинство государств попросту захлопывали дверь перед беженцами.
На долю Ари досталось решать, кому давать и кому отказывать в визе. Каждый Божий день ему угрожали, пытались подкупить, умоляли. Главная задача состояла в спасении детей. Кроме того, важно было спасти выдающихся ученых, художников, артистов – словом, цвет нации.
Алия Бет вывозила их сотнями, а надо было – тысячами или десятками тысяч.
И тут Ари решился на отчаянный шаг, который обещал обеспечить разом несколько тысяч виз. Он предупредил работников Алии Бет во Франции, чтобы те приготовились к приему большого количества людей; если же они не прибудут, это будет означать, что он сам угодил в концлагерь. Ари начал переговоры с высокопоставленными нацистскими сановниками. Англия и Франция, говорил он, хотят снискать благосклонность арабов. Чем больше евреев попадет в Палестину, тем труднее будет положение англичан.
Как ни парадоксально, но Алии Бет удалось сыграть на неприязни немцев к англичанам. При покровительстве гестапо Ари быстро создал в окрестностях Берлина несколько учебных хозяйств – там готовили еврейских поселенцев.
Кроме добывания виз, которые ему удавалось купить, украсть, подделать, получить за взятки и любыми другими путями, Ари сумел наладить нелегальную отправку людей по железной дороге. Страшное лето 1939 года Ари работал буквально по двадцать четыре часа в сутки.
Столь же напряженно Барак Бен Канаан и его товарищи работали в Лондоне. Они уговаривали членов парламента, министров, каждого, кто только соглашался их слушать. Однако их усилия ни к чему не привели: англичане не меняли отношения к еврейской иммиграции.
В середине августа Ари получил срочную телеграмму из Франции: «Немедленно выезжай». Он оставил ее без внимания и продолжал работу, потому что каждый новый день давал лишний шанс в состязании со смертью.
Но пришла еще одна телеграмма. На этот раз с категорическим приказом от Хаганы.
Ари работал еще трое суток: он как раз выбивал визы для нового транспорта детей в Данию.
Но пришла еще одна телеграмма, потом еще…
Он уехал тогда, когда эшелон с детьми пересек датскую границу. Он покинул Германию за сорок восемь часов до нападения вермахта на Польшу. Началась Вторая мировая война.
Ари и Барак Бен Канаан вернулись в Палестину, усталые и отчаявшиеся.
Через десять минут после известия о начале войны еврейские руководители призвали ишув вступать в британскую армию и бороться вместе с англичанами против общего врага. Хагана поддержала этот призыв, так как с появлением добровольцев получала возможность открыто обучать своих людей.
Генерал Хэвн Херст, командующий английскими войсками в Палестине, упорно возражал против приема евреев в ряды британской армии: «Если мы обучим их и дадим накопить им боевой опыт, мы нанесем этим вред самим себе, так как рано или поздно нам придется воевать с этими евреями», – говорил он.
Не прошло и недели с начала войны, как сто тридцать тысяч мужчин и женщин – четверть всего ишува – подали заявления в Еврейский национальный совет о вступлении добровольцами в британскую армию. Арабы же видели в немцах своих освободителей и мечтали об их приходе.
Англичане не могли игнорировать предложение ишува. В то же время они не могли пренебречь предостережениями генерала Хэвн Херста. Поэтому военное министерство решило принимать евреев в ряды армии, но не обучать их и не давать им участвовать в боях. Добровольцев направляли в интендантскую службу, на транспорт, в саперные батальоны. Еврейский национальный совет гневно протестовал против такой дискриминации и требовал для евреев равноправия.
Ишув выступал теперь единым сплоченным фронтом, если не считать раскольников Акивы. Авидан решил поступиться самолюбием и через подпольные каналы договорился о встрече с ним.
Они встретились в подвале на улице Кинг Джордж в Иерусалиме, под рестораном Френкеля. Подвал был забит консервными банками и бутылками, тускло горела единственная лампочка.
Авидан не подал руки Акиве, когда тот вошел в сопровождении двух маккавеев. Прошло пять долгих лет с того дня, когда они виделись в последний раз.
Акиве шел уже седьмой десяток, а выглядел он даже старше своих лет. Тяжелая жизнь и годы в подполье превратили его в старика.
Телохранители ушли, и они остались одни.
Авидан заговорил первым:
– Я предлагаю тебе примириться с англичанами, пока идет война.
Акива что то буркнул в ответ, а затем, не выдержав, выплеснул перед Авиданом презрение к англичанам и к их Белой книге, гнев против национального совета и Хаганы, трусливо избегающих борьбы.
– Пожалуйста, перестань, – сдержанно попросил Авидан. – Твои чувства мне хорошо известны. Я прекрасно знаю, какая пропасть разделяет нас. Но, несмотря на все это, ты должен согласиться: немцы угрожают нашему существованию куда больше, чем англичане.
Акива отвернулся и задумался. Потом вдруг резко обернулся – в его глазах засверкал тот же огонь, что и раньше.
– Именно сейчас нужно заставить англичан отменить Белую книгу! Да, сейчас, именно сейчас они должны провозгласить нашу государственную независимость по обе стороны Иордана! Немедленно! Надо бить англичан, пока они в беде!
– Неужели независимость государства так важна, что мы должны ради нее помогать немцам?
– А ты думаешь, у англичан дрогнет рука, когда они снова начнут продавать нас?
– Я думаю только о том, что у нас нет выбора: мы обязаны воевать с немцами.
Акива нервно зашагал по цементному полу. Он что то пробормотал про себя, затем остановился и с дрожью в голосе тихо сказал:
– Пусть англичане блокируют наше побережье и закрывают дорогу несчастным людям, у которых нет другого пути к спасению, пусть англичане создают в своей армии гетто для наших ребят, пусть они продали и предали нас своей Белой книгой, пусть ишув участвует на их стороне в войне, в то время как арабы затаились, как стервятники, и ждут добычи, пусть сегодня англичане меньшее зло и надо воевать на их стороне. Ладно, Авидан… маккавеи пойдут на перемирие.
Они пожали друг другу руки. Акива спросил:
– Как мой брат?
– Барак только что вернулся из Лондона с переговоров.
– Да, переговоры… На это Барак горазд. А как Сара, дети?
– Нормально. Можешь гордиться своим племянником.
– О да, Ари – чудный парень. Как выглядит сейчас Эйн Ор?
Авидан опустил глаза.
– Эйн Ор и Шошана щедро приносят плоды любви и пота, пролитого их создателями.
С этими словами он повернулся и направился к лестнице, ведущей к потайному выходу.
– Сион спасется правосудием, – крикнул ему вслед Акива, – отступникам же и грешникам – погибель, и оставившие Господа истребятся. Еще наступит час расплаты с англичанами!
Ари сильно изменился, стал молчалив и перестал улыбаться. Он носил оружие чуть ли не с детства. Затем Гамишмар, рейдовый отряд, тюрьма в Акко. Потом тяжелая работа для Алии Бет в Берлине. И конечно, гибель Дафны. Ари жил в Яд Эле каждый день выходил в поле и хотел только одного: чтобы его оставили в покое. Он почти ни с кем не разговаривал.
Даже когда началась война, Ари остался в Яд Эле. Свободное время он проводил чаще всего в Абу Йеше с другом детства Тахой, который теперь был мухтаром.
Однажды, через несколько месяцев после начала войны Ари вернулся вечером с поля и застал дома Авидана. Поужинав, Ари, Авидан и Барак расположились в гостиной, чтобы поговорить.
– Думаю, ты догадываешься, зачем я пришел, – сказал Авидан.
– Могу представить.
– Тогда перейдем прямо к делу. У нас есть несколько десятков ребят, которые, я думаю, должны пойти служить. Англичане ищут тебя и хотят предложить тебе офицерский чин.
– Меня это не интересует.
– Ты им нужен. Я уверен, что мы сможем устроить тебя на такое место, где ты сможешь принести большую пользу Хагане, Скажем, вести разведку среди арабов.
– Очень мило с их стороны. А то я уж думал, что они отправят меня на уборку мусора вместе с солдатами ишува. Приятно все таки, что меня считают привилегированным евреем.
– Брось эти шутки. А то мне придется приказать тебе.
– А ты прикажи. Но я ведь могу и не исполнить.
Авидан смутился. Он знал Ари как одного из самых дисциплинированных и толковых солдат Хаганы.
– Я рад, что мы об этом заговорили, – сказал Барак. – Мальчик прямо ест себя поедом с тех пор, как вернулся из Берлина.
– С какой стати я должен напяливать английскую форму? Чтобы они потом снова упрятали меня в тюрьму за то, что я дрался за них?
Барак умоляюще поднял руки.
– Ладно, отец. Если вы настаиваете, скажу прямо. Еще пять лет назад у дяди Акивы хватило храбрости назвать нашего врага по имени.
– Ты не смеешь произносить его имя в этом доме! – заорал Барак.
– Пора, давно пора произнести его. Если б не ты, я бы давно присоединился к маккавеям.
– Но, Ари, – вмешался Авидан, – даже Акива согласился на перемирие с англичанами.
Ари встал и направился к двери.
– Я пошел к Тахе играть в нарды. Позовите меня, когда немцы высадятся в Палестине.
Немцы вихрем неслись по Европе. Англичане терпели одно поражение за другим. Дюнкерк! Крит! Греция! Лондон нещадно бомбили.
Даже после того как ишув поставил все на службу Великобритании, евреям все равно приходилось терпеть оскорбления со стороны англичан. Несколько чудовищных событий вывели из себя даже самых благожелательных евреев.
Небольшое ветхое судно «Струма», плававшее по Дунаю, вошло в порт Стамбула, имея на борту около восьмисот евреев, бегущих из Европы. Судно находилось в плачевном состоянии, ужасно было положение пассажиров. Национальный совет умолял британские власти разрешить этим людям въезд в Палестину. Англичане отказали. Более того, они оказали дипломатический нажим на турецкое правительство, чтобы выдворить «Струму» из Стамбула. Турки взяли судно на абордаж, вытащили через Босфор в Черное море и там бросили – без воды, пищи и без горючего. «Струма» пошла ко дну. Семьсот семьдесят девять человек утонули, спастись удалось только одному пассажиру.
Два видавших виды парохода добрались до Палестины с двумя тысячами человек. Англичане распорядились пересадить всех на пароход «Патрия» и отправить на остров Маврикий. «Патрия» пошла ко дну прямо у палестинского берега, на виду у Хайфы, и сотни иммигрантов утонули.
Англичане упорно держались за свою Белую книгу, не желая вызвать недовольство арабов. К концу 1941 года палестинские евреи влились в английские боевые части, несмотря на сопротивление генерала Хэвн Херста. В то время, когда от арабов англичане не получили никакой поддержки, ни одного человека хотя бы для вспомогательных частей, пятьдесят тысяч лучших сынов ишува надели британскую форму.
Оккупировав Западную Европу, немцы готовились форсировать Ла Манш и высадиться в Англии; десантные суда уже стояли наготове. Англия оказалась припёртой к стене но это был час английской славы! Немцы стояли и не решались вступить в открытый бой с отважными англичанами. Они их боялись!
Может быть, именно поэтому Германия решила начать с расчленения Британской империи. Мощный африканский корпус Роммеля готовил серию ударов, которые должны были выбить англичан с Ближнего Востока, открыть дорогу на Дальний Восток и в Индию.
Хадж Эмин эль Хусейни покинул Ливан. Он прибыл в Багдад, столицу Ирака, который был союзником Англии, но только на словах. В Багдаде Хусейни чествовали как великого мученика ислама. С группой местных офицеров он попытался организовать переворот и сдать Ирак немцам. Но англичане послали в Ирак войска и сумели установить контроль над страной.
Хадж Эмину снова пришлось бежать. На этот раз он подался в Германию, где Гитлер приветствовал его как брата. Два безумца быстро нашли общий язык. Муфтий надеялся с помощью немцев захватить власть в арабском мире. Гитлеру же муфтий был нужен, чтобы показать, какая дружба возможна между арабами и немцами. Хадж Эмин снова и снова обращался по берлинскому радио к арабскому миру:
– О братья арабы, восстаньте и отомстите за своих мучеников! Я, муфтий Иерусалима, объявляю эту войну священной войной против британского ига. Я знаю, какую ненависть вы питаете к угнетателям. Я знаю, что все мусульмане видят в англичанах и евреях главных врагов ислама и священных принципов Корана. Евреи хотят отнять у нас святыни, дорогие сердцу каждого мусульманина. Они уже сейчас замышляют строительство своего храма рядом с нашей святейшей мечетью Омара; они, конечно, осквернят нашу святыню, как уже неоднократно пытались сделать это в прошлом. Бейте евреев всюду, где они вам попадутся, ибо это богоугодное дело. Бог, история и наша священная вера не забудут ваших подвигов. Вы этим спасете свою честь. С вами Аллах! Да сгинут евреи!
Арабский мир не оставил эти слова без внимания.
В Сирию и Ливан, находящиеся в руках вишистской Франции, непрерывным потоком шло немецкое снаряжение, чтобы, когда пробьет час, проложить фашистам дорогу в Палестину и Египет.
Начальник египетского генерального штаба продавал немцам военные секреты. Египетский король Фарук отказался предоставить в распоряжение англичан хотя бы одного солдата для защиты от Роммеля. В Ираке замышлялся новый переворот.
Единственный друг союзников, старый деспот Ибн Сауд был куплен на американские доллары. Но даже Ибн Сауд не предложил ни единого верблюда британской Восьмой армии, находящейся в тяжелом положении.
На всем Ближнем Востоке у союзников был только один надежный помощник – ишув!
Роммель, опьяненный победой в Ливии, начал поход на Александрию, где население уже готовило тайком немецкие флаги, чтобы встречать «освободителей». На русском фронте вермахт добрался до Сталинграда. Это было самое черное время для союзников.
Главной целью немцев были Суэцкий канал, Египет и Палестина – солнечное сплетение Британской империи. Прорыв в Сталинграде мог открыть путь для молниеносного похода через Кавказ на Восток и в Индию.
Наконец англичане обратились к Еврейскому национальному совету с просьбой организовать партизанские подразделения, которые могли бы в случае надобности прикрыть их отступление и оказать сопротивление возможной немецкой оккупации. Это партизанское объединение получило название Пальмах. Впоследствии Пальмах стал ударной силой Хаганы.
Однажды за ужином Ари Бен Канаан сказал как ни в чем не бывало:
– Я вступил в британскую армию.
На следующий день он явился в кибуц Бет Алоним – Дом Дубов, где собрались молодые люди со всей Палестины. Это были первые бойцы Пальмаха.

Глава 18

Кибуц Бет Алоним находился у подножия горы Табор в Центре Ездрелонской долины. Ари дали офицерский чин и поручили командовать партизанским соединением, созданным на случай захвата немцами Палестины. Среди будущих партизан преобладали совсем молодые юноши и девушки, а большинство командиров составляли «ветераны» чуть старше двадцати лет.
В Пальмах вошло много бывших бойцов рейдового отряда, которые теперь обучали новобранцев тактике майора Мальколма.
Военной формы в этой армии не было, не было званий и знаков отличия. Девушки обучались наравне с парнями.
Двух молодых бойцов, проявивших незаурядные способности, назначили командирами отрядов. Один был невысокий крепыш, кибуцник из Галилеи Зеев Гильбоа. Он первым отрастил густые черные усы, которые вскоре стали носить все пальмахники. Второй – изящный, серьезный студент из Иерусалима Давид Бен Ами. Им обоим недавно исполнилось девятнадцать.
Однажды в лагерь пожаловал с визитом сам генерал Хэвн Херст, рослый, подтянутый блондин лет пятидесяти. Его приезд не вызвал особого восторга. После обхода генерал приказал Ари явиться с докладом в штаб.
Когда Ари вошел в кабинет, они сдержанно кивнули друг другу.
– Садитесь, лейтенант Бен Канаан, – сказал Хэвн Херст. – Должен высказать удовлетворение по поводу того, что вам удалось сделать из этих пальмахников.
– Благодарю вас, сэр.
– Я тщательно познакомился с вашим личным, или, если хотите, уголовным, делом. Вы немало повидали на своем веку.
– Что делать – таковы условия, в которых мне приходится жить, – ответил Ари. – По натуре же я хлебороб.
Хэвн Херст проглотил намек.
– Главная цель моего приезда в Бет Алоним вот в чем. Я хочу спросить, не согласитесь ли вы взять особое задание? Мне известно, что вы вступили в британскую армию главным образом для того, чтобы обучить отряды Пальмаха. Однако дело, с которым я приехал, очень важное, и, мне кажется, с обучением можно подождать.
– Я солдат британской армии, генерал Хэвн Херст. Готов выполнить любое поручение.
– Очень хорошо. Немцы развили лихорадочную деятельность в Сирии. Мы опасаемся, как бы они не организовали этой весной нападение на Палестину.
Ари кивнул.
– Мы не находимся в состоянии войны с вишистской Францией и не можем поэтому совершить рейд в Сирию, но у нас есть вооруженные силы «Свободной Франции». Однако предварительно нужно наладить разведку. Вы знаете Сирию и Ливан с тех дней, когда были в Гамишмаре, хорошо владеете арабским. Мы хотим, чтобы вы собрали парней, которые служили с вами в Гамишмаре, вернулись с ними туда и организовали разведывательную базу. Когда начнутся военные действия, у вас появятся дополнительные поручения. Вы получите звание капитана.
– Тут есть одна загвоздка, сэр.
– А именно?
– Многие мои товарищи из Гамишмара брошены английскими властями в тюрьму, они все еще там.
Лицо Хэвн Херста побагровело.
– Мы их освободим.
– Это хорошо, сэр. И еще вот что. У меня есть тут двое – прекрасные солдаты. Мне бы хотелось взять их с собой в Гамишмар.
– Очень хорошо, – ответил Хэвн Херст. – Захватите их с собой.
Ари направился к двери.
– Нападение на Сирию, – сказал он на прощание, – замечательная стратегическая операция. В случае чего она как нельзя лучше прикроет отступление британской Восьмой армии в Индию.
Хэвн Херст вперил ненавидящий взгляд в еврея.
– Похоже, Бен Канаан, когда нибудь нам с вами придется стоять по разные стороны баррикады.
– Мы и сейчас стоим, сэр.
Ари, Зеев Гильбоа и Давид Бен Ами отправились в Гамишмар, к той горе, с которой у Ари были связаны столь горестные воспоминания. Они собрали полсотни бойцов рейдового отряда.
Используя Гамишмар как базу, разведчики Ари доходили до самого Дамаска. Действовать приходилось крайне осторожно, так как нападение предполагалось совершить внезапно. Метод Ари был прост. Его бойцы бегло говорили по арабски и хорошо знали местность. Переодетые арабами, они бродили по дорогам, собирая сведения. Ари хотелось проникнуть в Дамаск и Бейрут. Это было рискованно, и он понимал, что поручить операцию можно только очень смелому и ловкому человеку, да к тому же такому, вид которого не вызовет ни малейших подозрений. Ари связался со штабом Хаганы, и в его распоряжение прислали семнадцатилетнего юношу по имени Иоав Яркони.
Яркони, марокканский еврей из Касабланки, действительно мог сойти за араба. Это был паренек небольшого роста, с огромными, горящими как угли черными глазами отчаянно дерзкий и веселый.
В Касабланке он жил с семьей в меллахе, африканской разновидности гетто. У тамошних евреев было мало общего с выходцами из России или Германии. Предки большинства из них бежали от испанской инквизиции, многие продолжали носить испанские фамилии.
Тысячу лет тому назад, когда ислам покорил полсвета, евреи добились высших почестей в арабском мире. Они были придворными врачами, философами, деятелями науки и искусства – словом, принадлежали к высшему обществу. Потом, когда арабский мир пришел в упадок, евреи почувствовали это особенно сильно.
Мусульмане никогда не доходили до таких крайностей в их истреблении, как христиане. Арабские погромы всегда держались в определенных рамках: за раз убивали не больше десятка евреев.
Родители Иоава Яркони бежали из меллаха, когда он был еще совсем маленьким. Семья поселилась в кибуце Сдот Ям неподалеку от Кесарии. В тех местах к берегу приставало множество нелегальных судов, доставлявших оружие, и двенадцатилетний Иоав выполнял поручения Алии Бет по его переправке.
Когда ему исполнилось пятнадцать, он совершил поступок, поразивший весь ишув. Иоав отправился пешком с осликом из Сдот Яма в Багдад, где украл несколько саженцев тщательно охраняемой знаменитой иракской финиковой пальмы и привез их в Палестину. Саженцы отправили в Шошану, где положили начало первым в Палестине финиковым плантациям.
С заданием Иоав справился легко. Он отправился пешком в Дамаск, оттуда – через Бейрут в Тир и недели через три вернулся в Гамишмар. Добытые им сведения подтвердили то, что Ари уже знал, но, кроме того, помогли уточнить расположение и численность вишистских войск.
Солдаты «Свободной Франции» тайно сосредоточились в Галилее и стали готовиться к нападению. Отряду Ари прислали в подкрепление сорок австралийцев – минеров и автоматчиков.
Бойцов разделили на три группы по тридцать человек. Они получили задание до начала операции пробраться в Ливан и Сирию, захватить мосты, перерезать дороги и удержать позиции до прибытия главных сил.
Группе Ари досталось самое опасное – пройти вдоль ливанского побережья до вишистского гарнизона и преградить врагу путь к горным мостам. В отряд из шестнадцати евреев и десяти австралийцев Ари включил Иоава, Зеева и Давида.
Они выступили за сутки до сигнала к общей атаке и без труда прошли один за другим шесть мостов. На перевале, за пять километров до вишистского гарнизона, расположенного в Форт Генриде, отряд заминировал дорогу, установил пулеметы и стал ждать основные силы.
Но Ари не знал, что восточный фланг французов пересек Трансиорданию и вступил в Сирию на полсуток раньше назначенного срока. Этот преждевременный поход на Дамаск раскрыл противнику план операции.
Теперь предстояло удерживать горную дорогу вместо трех или четырех часов, которые требовались союзникам для выхода на намеченные позиции, по крайней мере шестнадцать.
Между тем вишисты, которые сосредоточили в Форт Генриде два батальона с танками и артиллерией, двинулись по шоссе на юг, чтобы взорвать горные мосты.
Как только Ари заметил это, он понял, что дело плохо, и немедленно отправил Давида и Зеева за подкреплением.
Вишистские войска двигались в сторону перевала. Когда они достигли его, раздались взрывы и на них обрушился пулеметный огонь. Захваченные врасплох вишисты панически отступили. Однако вскоре они ответили артиллерийским огнем.
Прошло шесть невероятно трудных часов, прежде чем Давид и Зеев вернулись с батальоном войск «Свободной Франции». Все мосты остались целы, вишисты не смогли к ним пробиться, хотя оставили на перевале сотни трупов. От группы Ари осталось всего лишь пятеро. Сам Бен Канаан тоже находился на волосок от смерти: вся спина иссечена осколками, два пулевых ранения, сломана нога и перебит нос…
Войска «Свободной Франции» захватили Сирию.
Для Ари война на этом кончилась. Его увезли в Палестину, где он медленно и долго поправлялся. Британское командование присвоило ему звание майора и представило к награде за вклад в победу союзников.
Не меньший вклад внесли в английские успехи и другие герои ишува. Евреи Палестины сражались в отрядах смертников, бравших Тобрук и Бардию. Впоследствии батальон целиком состоящий из них, участвовал в знаменитой обороне Тобрука. Они воевали в Италии и Греции, на Крите и в Нидерландах. Тысячи палестинских евреев служили в британских военно воздушных силах, несли береговую охрану вдоль средиземноморского побережья. В самой Палестине Хагана не давала арабам бесчинствовать, дралась в пустыне, участвовала в захвате Сиди Баррани, Солюма и Форт Капуццо.
Еврейские штурмовые отряды, прославившиеся своей храбростью, были брошены в бои за Эритрею и Эфиопию. Три тысячи бойцов из Палестины влились в освободительные силы Чехословакии, Голландии, Франции и даже Польши. Еврейский отряд смертников получил приказ уничтожить нефтеочистительный завод в Триполи – его солдаты погибли все до единого. Англичане поручали евреям особые разведывательные задания. Выходцы из Германии, переодетые в форму гитлеровских офицеров, проникли в самый штаб Роммеля. Евреи гибли, охраняя мосульские нефтяные поля от непрерывных набегов арабов.
Когда англичанам потребовались агенты на Балканах, они также обратились к евреям и создали из них отряды десантников и парашютистов. Они считали, что еврей легче найдет укрытие среди соплеменников в той стране, куда его сбросят, и часто оказывались правы. Но назад все равно вернулись немногие. Девушку по имени Хана Сенеш из того же кибуца, что Иоав Яркони, сбросили в Венгрию. Она попалась в руки нацистов, ее подвергли нечеловеческим пыткам и замучили насмерть.
Ишув покрыл себя неувядаемой славой. Но англичане замалчивали вклад ишува в свои победы, ибо опасались, что когда нибудь это станет козырем евреев в борьбе за создание своего очага в Палестине.
Роммелю так и не удалось взять Александрию; немцы не смогли сломить оборону Сталинграда.
Когда чаша весов стала склоняться в сторону союзников, арабы перестали ждать «освободителей» и поспешно объявили войну Германии. Больше всего им хотелось получить возможность участвовать в будущих переговорах о мире и блокировать сионистов.
Несмотря на доблесть воинов ишува, англичане не отменили Белую книгу и не пересмотрели свою иммиграционную политику. Даже уничтожение шести миллионов евреев не заставило их открыть двери Палестины перед остатками наполовину истребленного народа.
Хагану охватило брожение. Но не она, а маккавеи возобновили военные действия. Серия террористических актов потрясла страну и заставила англичан укрыться в крепостях. Маккавеи, которых теперь было несколько тысяч, взрывали британские объекты один за другим.
Генерал Хэвн Херст устроил на маккавеев настоящую охоту. Он с удивительной быстротой депортировал сотни боевиков в Судан. Но мстители Акивы не дали себя запугать. Тогда Хэвн Херст приказал избивать пленных кнутом. Маккавеи ответили тем же: ловили английских солдат и публично секли их. Тогда англичане стали вешать маккавеев; в ответ начались казни английских солдат. Кроме того, боевики застрелили дюжину особенно рьяных английских офицеров.
Арабы, поняв, что от англичан кары не последует, начали беспощадную резню евреев. Святая Земля содрогнулась от террора.
Во время войны Хадж Эмин эль Хусейни объявил себя духовным вождем югославских мусульман, сражавшихся в рядах фашистской армии. Правительство Югославии признало его военным преступником. Хадж Эмина арестовали во Франции, однако англичане помогли ему бежать в Египет. Арабы устроили муфтию восторженный прием и провозгласили его героем ислама. Власть над арабами Палестины захватил племянник муфтия Джемаль.
Новый исторический этап поставил Соединенные Штаты в центр борьбы за влияние на Ближнем Востоке. Американские евреи стали лидерами сионистского движения, так как большинство европейского еврейства погибло.
Учитывая рост американского влияния, англичане предложили США создать совместную комиссию для анализа положения в Палестине. Англо американская комиссия побывала в лагерях для перемещенных лиц в Европе и пришла к выводу: необходимо немедленно разрешить въезд в Палестину ста тысячам евреев.
Англичане, однако, заявили, что примут это предложение, только если Хагана и Пальмах будут немедленно распущены. И вообще это невозможно! Нашлись десятки предлогов, чтобы не считаться с рекомендациями комиссии.
Это переполнило чашу терпения Еврейского национального совета. Хагана и Пальмах совершили несколько налетов на британские военные объекты. В ответ англичане ввели в Палестину части, состоящие из бывших фронтовиков, и превратили страну в полицейское государство. Во время массовой облавы они арестовали несколько сот деятелей ишува и бросили их в тюрьму.
Хагана ответила блестящей контроперацией: за одну ночь были взорваны мосты на всех дорогах, ведущих в страну.
Алия Бет доставляла англичанам все больше и больше хлопот, и наконец министр иностранных дел Великобритании в откровенно антиеврейском выступлении объявил, что прекращается всякая иммиграция.
Ответ на это заявление дали маккавеи. Группа маккавеев, переодетых арабами, привезла несколько десятков бидонов молока в иерусалимский отель «Царь Давид», в правом флигеле которого размещался главный штаб англичан. Бидоны поставили в подвал как раз под правым флигелем, и в них было не молоко, а динамит. Подключив взрыватели и настроив часовой механизм, маккавеи ушли и предупредили по телефону англичан о предстоящем взрыве. Те только посмеялись: кто посмеет взорвать британский генеральный штаб!
Десять минут спустя раздался оглушительный взрыв, который, казалось, был слышен во всей стране. Правый флигель отеля «Царь Давид» взлетел на воздух.

Глава 19

«Исход» был готов отплыть к берегам Палестины.
Ари назначил отправление на утро после торжественного ужина в честь праздника Хануки, устроенного на террасе «Купола».
Было приглашено около трехсот гостей. Небольшая еврейская община Кипра и команда «Исхода» сидели за длинным столом. Выздоровевших, веселых детей, одетых в новую одежду, встретил гул восторга. Их завалили подарками. Дети оставили себе по одному сувениру, остальные попросили раздать тем, кто оставался в Караолосе. Столы ломились от лакомств, и дети кричали от радости. Голод и страх были позади. Тогда они вели себя как взрослые герои, но теперь снова стали детьми. Вокруг террасы толпились десятки греков и англичан, они тоже радовались.
Карен лихорадочно искала глазами Китти, и вся засияла, когда заметила ее у перил с Марком Паркером.
– Иди сюда, Китти, – крикнула Карен, – здесь есть место для тебя.
– Это твой праздник, – ответила Китти. – Я буду смотреть.
Когда дети налюбовались подарками, из за стола встал Давид. На террасе воцарилась тишина. Только глухой шум прибоя доносился со стороны моря.
– Сегодня мы празднуем первый день Хануки, – начал Давид. – Мы празднуем этот день в честь Иуды Маккавея, его мужественных братьев и горстки верных ему людей, которые спустились с гор Иудеи, чтобы бороться с греками, поработившими наш народ.
Дети подперли щеки кулаками и приготовились слушать.
– У Иуды Маккавея с горсточкой храбрецов, в сущности, не было никаких шансов победить такого мощного противника, как греки, которые правили тогда всем миром. Но он верил, что единый и истинный Бог укажет ему путь. Иуда был прекрасным воином. Он раз за разом обманывал греков и завлекал их в западню. Его люди были храбрейшими бойцами, так как несли в своих сердцах веру в Господа. Маккавеи взяли Иерусалим и вышвырнули всемогущих греков из Палестины.
Раздался взрыв аплодисментов.
– Иуда вошел в Храм, его воины разрушили изваяние Зевса и вновь посвятили Храм единому истинному Богу. Тому самому Богу, который помог нам в нашей борьбе с англичанами.
Давид рассказал историю возрождения еврейского народа. Китти Фремонт слушала его с особым вниманием. Она смотрела на Карен, на Дова Ландау, на Марка и вдруг почувствовала, что кто то остановился рядом с ней. Это был бригадный генерал Брюс Сазерленд.
– Сегодня вечером, – продолжал Давид, – мы зажжем первую свечу Меноры. Каждый вечер будем зажигать по свече, пока их не наберется восемь. Мы называем Хануку праздником свечей.
Давид Бен Ами ко всеобщему восторгу детей зажег первую свечу.
– Завтра вечером в море мы зажжем вторую ханукальную свечу, а третью уже в Эрец Исраэль.
Давид надел ермолку. Китти смотрела на Зеева Гильбоа, галилейского хлебороба; на Иоава Яркони, марокканского еврея; на Давида Бен Ами, студента из Иерусалима. Наконец ее взгляд задержался на Ари Бен Канаане. Вокруг его глаз были синие круги – свидетельство глубокой усталости. Давид положил Библию на стол и произнес:
– Не дремлет и не спит хранящий Израиля.
По телу Китти Фремонт пробежал холодок. Она не могла оторвать взгляда от усталого лица Ари. Не дремлет и не спит хранящий Израиля…
Ветхая машина «Исхода» задребезжала, судно дало задний ход, направляясь к середине бухты, чтобы выйти в открытое море и взять курс на Палестину.
Утром перед пассажирами показалась земля.
– Палестина!
– Эрец Исраэль!
Дети смеялись, пели, плакали.
Старая лохань подплывала к берегу, и весть об этом распространилась по всей стране. Наконец то прибыли дети, те самые дети, что заставили сдаться всемогущую Британскую империю!
«Исход» вошел в гавань Хайфы под звуки оркестра. Салют взлетел над Хайфой, над селами, кибуцами, мошавами, над дорогой в Иерусалим.
Двадцать пять тысяч жителей Палестины пришли на пристань, чтобы приветствовать маленькое судно. Оркестр местной филармонии исполнил еврейский гимн «Гатикву» – «Надежду».
Китти Фремонт увидела, что по щекам Карен текут слезы.
«Исход» пришел домой.