Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Книга пятая. На орлиных крыльях.

Книга пятая. На орлиных крыльях.

Глава 1

Глас вопиющего: в пустыне приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему… А надеющиеся на Господа обновятся в силе; поднимут крылья, как орлы, потекут, и не устанут, пойдут, и не утомятся.
Ис. 40, 3, 31


Ном, Аляска, конец 1948
Весь воздушный парк авиалинии «Северный полярный круг» состоял из трех грузовых машин, списанных из американских ВВС и купленных Стречем Томпсоном в кредит.
В войну Стреч служил на Аляске и прослыл неглупым малым с богатейшим воображением, в особенности когда речь шла о том, чтобы увильнуть от работы. Зимой ночи там длинные, и у него хватало досуга для размышлений, которые вращались главным образом вокруг того, как бы разбогатеть. Чем длиннее становились ночи, тем упорнее Стреч напрягал мозг. И однажды ночью его осенило: крабы!
Вдоль всего берега тянулись нетронутые места обитания гигантских североатлантических крабов, достигавших шестнадцати дюймов в поперечнике. Не может быть, что при некоторой инициативе не удастся приохотить американскую публику к крабам! Да эти олухи пальчики оближут! Пройдет не больше года, и его крабы станут в Америке таким же деликатесом, как омары, черепахи и мидии. Можно замораживать этих гигантов и доставлять в Штаты самолетами. Перекупщики с руками оторвут. Не успеешь оглянуться, как разбогатеешь. Вся страна будет знать Стреча Томпсона, короля крабов.
Получилось, однако, не совсем так, как мечтал Стреч: человечество еще не доросло до его крабов. Самолет, бензин и зарплата летчика съедали больше, чем он выручал. Однако Стреч был не из тех, кто сразу сдается. Хитроумной бухгалтерией и бойким языком он отбивался от кредиторов и продолжал ходить в директорах авиакомпании. С помощью проволоки, слюны да жевательной резинки он не давал развалиться своим трем машинам, ухитрялся держать их на лету. Когда казалось, что надежды больше нет, его всегда выручал какой нибудь выгодный груз.
Единственное, в чем Стречу повезло, так это со старшим, и частенько единственным, летчиком Фостером Джи Мак Уильямсом по кличке Текс, которая выдавала в нем уроженца Техаса. Фостер Джи в войну служил в ВВС и был, как выражался Стреч, «самым чертовским старшим пилотом из всех, кто когда либо служил в этих чертовских авиакомпаниях». Ловкость Фостера Джи была такова, что никто в Номе не решился бы поставить против него и цента, если бы он взялся, скажем, посадить свой Си 47 на краю айсберга в лютую пургу, будучи вдребезги пьяным. Собственно, Стреч не раз даже пытался устроить такое пари, достаточно крупное, чтобы игра стоила свеч, но вечно что нибудь мешало: то стихала пурга, то Фостер никак не пьянел…
Мак Уильямс был истым бродягой и любил летать по настоящему, а не просто ползать на первоклассной машине по накатанной трассе с заранее расписанным маршрутом. Скучно! Вот рискованные полярные полеты – это другое дело.
В один прекрасный день Мак Уильямс зашел в будку, стоявшую в конце взлетной дорожки, – контору, диспетчерскую, а заодно и жилище Стреча Томпсона.
– Ну его к черту, Стреч! – буркнул он. – Мороз сегодня такой – кишки коченеют.
У Стреча был невинный вид кошки, проглотившей канарейку.
– Фостер, – сказал он, – а как ты смотришь на то, чтобы получить полный расчет и податься в более теплые края?
– Тебе бы только шутить, а меня от твоих шуток тошнит.
– Я не шучу, Текс. В жизни не отгадаешь…
– А что такое?
– Угадай.
Фостер пожал плечами:
– Ты продал свою лавочку?
– Точно.
Фостер Джи Мак Уильямс присвистнул:
– Где же ты такого дурака нашел?
– Мне их анкетные данные ни к чему. Я проверил их чек – он настоящий. Вот и все, что мне нужно, как сказала одна детка в кабачке.
– Да неужели! Но это же чудно, Стреч. Твоя лавочка даже мне стала надоедать. А сколько мне, по твоему, причитается?
– Вместе с премиальными что то около четырех тысяч.
Фостер Джи Мак Уильямс присвистнул:
– Вот теперь будет лафа! Напьюсь так, что до самой Южной Америки хватит. Потому что я беру курс именно туда, Стреч. Подхалтурю немножко. Я слышал, там платят шальные деньги за переправку динамита через Анды.
– Да, но тут есть одна загвоздка… – начал Стреч.
– Я так и думал.
– Дело в том, что мы должны доставить наши три машины новым хозяевам. Двух парней я уже нашел, а вот для третьей машины – никого.
– Ты хочешь сказать, что, кроме меня, не найти дурака, который согласился бы лететь на твоем примусе номер три? Что ж, пускай так. Куда надо их доставить?
– В Израиль,
– Куда?
– В Израиль.
– В жизни не слыхал.
– Я сам как раз искал на карте, когда ты вошел.
Томпсон и Мак Уильямс облазили карту обоих полушарий вдоль и поперек, искали добрых полчаса. Все напрасно.
Наконец Текс выпрямился.
– Знаешь что? Кажется, кто то подшутил над тобой.
Они съездили в Ном, обошли все кабаки, расспрашивая, где бы мог находиться этот Израиль. Два человека что то слышали о нем, но точно ничего сказать не могли. Стреча, несмотря на мороз, уже было прошиб пот, когда кто то посоветовал им разбудить хозяина книжной лавки.
– Да ведь это же Палестина, – сердито заорал хозяин. – И ради этого вы врываетесь ко мне среди ночи!
Поискав еще немного на карте, они наконец нашли. Фостер в сомнении покачал головой.
– Черт возьми, Стреч, – проворчал он, – да ведь эта страна свободно разместится на айсберге средних размеров. Если не держать ухо востро, запросто пролетишь мимо.
Три недели спустя Фостер Джи Мак Уильямс посадил машину номер три авиакомпании «Северный полярный круг» на аэродроме в Лидде. Стреч Томпсон, который вылетел на неделю раньше, встретил его в аэропорту. Фостера провели в контору, на двери которой была табличка «Палестинская Центральная Авиакомпания, С.С. Томпсон, Генеральный директор».
Фостер Джи Мак Уильямс сразу почувствовал, что дело нечисто.
– Как долетел, старик? До чего же я рад видеть твою рожу!
– Прекрасно долетел. Теперь гони валюту, дружище, и я мотаю в Париж. У меня наклевывается выгоднейшее дельце, через месяц я отправляюсь в Рио.
– Конечно, конечно, – ответил Стреч. – У меня уже и чек для тебя готов. Вот он здесь, в сейфе.
Мак Уильямс вытаращил глаза:
– Ого! Четыре тысячи пятьсот монет.
– Последние пять бумажек я подбросил, чтобы доказать тебе, что Стреч Томпсон не жмот.
– Ну, это я всегда знал.
– Между нами, Текс, это в высшей степени занятное место. Тут все сплошь евреи. Я уже неделю тут и никак не привыкну.
Фостер решился спросить Стреча, почему он перебрался сюда.
– Посмотри на табличку, она тебе все расскажет. Палестинская Центральная Авиакомпания! Название я приду – у мал сам. Тут видишь какое дело. Эти ребята понятия на имеют о том, как создать первоклассную авиакомпанию. Они предложили взяться за это дело мне. Я им сказал: «Первым делом, ребята, если, конечно, вы хотите иметь настоящую авиакомпанию, первым делом вам нужно позаботиться, чтобы у вас был первоклассный старший летчик. У меня как раз есть на примете самый чертовский старший пилот из всех, кто когда либо служил…»
– Ну ладно, мне, брат, некогда. Будь здоров, может быть, встретимся, – прервал его Фостер.
– Да ты словно на пожар.
– Пожар – не пожар, но мне нужно в Париж.
– Я тебе дело предлагаю.
– Не надо мне никаких дел.
– Да ты хоть послушай.
– Послушать, конечно, можно, но предупреждаю: ничего из этого не выйдет. Мне нужно в Париж. Хоть вплавь, но доберусь.
– Ну так вот. Как я тебе уже сказал, тут везде одни евреи. Они купили у меня «Северный полярный круг», чтобы привезти сюда еще евреев. Ты только послушай, этим евреев во всем мире пруд пруди, и все хотят сюда. Наше тобой дело – доставка. Неужели ты не понимаешь? Рейс и деньги на бочку! За каждое рыло. Да ведь тебе никогда такое и не снилось. Текс, дружище! Ты же меня знаешь, я зря трепаться не стану. Ты только держись за меня, Текс, и будешь купаться в деньгах.
– Нет уж, я лучше выкупаюсь в другом месте. Черкну тебе открытку из Рио.
– Что ж, Фостер, буду с удовольствием вспоминать вас.
– Ну вот, ты уже сердишься!
– Кто сердится? Никто не сердится.
– Все таки мы с тобой хорошо поработали в Номе.
– Еще бы! Я там все конечности обморозил.
– Ладно, дай лапу, – сказал Фостер.
Стреч вяло пожал ему руку.
– Ну тебя к черту, Стреч! У тебя такая рожа, будто я тебе нож всадил в ребра.
– Буду с тобой откровенен, Фостер. У меня беда. Пришла «молния», что в каком то Адене сидит куча евреев и ждет не дождется, чтобы их оттуда вывезли. Я было нанял пилотов, но они меня подвели.
– Не повезло, значит. Что ж, от души сочувствую. Но ничем помочь не могу. Отправляюсь в Париж.
– Конечно, – ответил Стреч, – лети, если так уж приспичило. Я бы на твоем месте тоже улетел. Я к тебе не в претензии. Эти ребята, которых я хотел нанять, сразу дали тягу, как только услышали, что это опасный рейс: арабы могут открыть пальбу по самолету.
Фостер был уже почти у двери, но внезапно остановился и обернулся к Стречу. Тот увидел, что Текс на крючке, и подлил масла в огонь:
– Валяй, валяй, Фостер. Ты, конечно, прав, какой тебе смысл рисковать? Еще, чего доброго, собьют. Скажу тебе правду, это опасный рейс, пожалуй, даже опасней, чем переправка динамита через Анды.
Фостер Джи Мак Уильямс облизал губы.
– Я тебе вот что скажу, Стреч. Чтобы выручить тебя, я, пожалуй, слетаю в этот рейс. Но ты уж загодя поищи других ребят к тому времени, когда я вернусь. Этот рейс – ладно, но только этот. Ну, где твой Аден?
– Понятия не имею.
– Тогда давай сюда карту, поищем.
Когда Фостер Джи Мак Уильямс, американский пилот бродяга, в прошлом летчик «Северного полярного круга», а теперь «Палестинской Центральной Авиакомпании», поднялся в воздух с аэродрома в Лидде, он открыл новую страницу истории двадцатого века, которая, однако, была словно списана с «Тысячи и одной ночи». Он взял курс вдоль побережья Красного моря на Аден, британский протекторат на юге Аравийского полуострова.
Эта сказка началась за три тысячи лет до Фостера в древней Саве. Южная часть Аравийского полуострова была тогда богатейшей страной. Ее жители овладели искусством строить каналы, плотины и водохранилища и превратили свою страну в цветущий сад.
После посещения царицей Савской царя Соломона подданные Соломона проложили через пустыню вдоль Красного моря торговый путь из Израиля в Саву. Евреи прибыли в Саву еще в библейские времена, задолго до падения первого храма, и столетиями там процветали. Они создали собственные поселения и прекрасно ладили с многочисленными местными племенами. Многие из них заняли видное положение при дворе и пользовались в стране всеобщим почетом.
Затем наступили страшные годы. Медленно, но неумолимо плодородная земля превращалась в песчаную пустыню. Высохли каналы, и вода редких дождей бесследно исчезала в выжженной земле. Люди и животные изнывали под палящим солнцем, борьба за каплю воды стала в буквальном смысле слова борьбой за жизнь. Страна изобилия и соседние с ней государства распались на враждующие между собой племена, и войнам не было конца.
Когда по миру победоносно пронесся ислам, евреи пользовались вначале не только религиозной свободой, но и уважением. Законы Магомета, обязательные для всех мусульман, предписывали благожелательное отношение к евреям. Однако равноправие евреев оказалось недолговечным. Вскоре во всех мусульманских странах каждого, кто не исповедует ислам, стали презирать как неправоверного. Тем не менее арабы питали к евреям известное уважение и относились к ним с некоторой терпимостью. Еврейские погромы в их странах не имели ничего общего с умышленным европейским геноцидом, а были стихийными взрывами. Арабы слишком углубились в собственные распри, чтобы обращать внимание на маленькие безобидные еврейские общины в стране, которая к тому времени звалась уже Йеменом; вековой гнет лишил этих евреев какой бы то ни было воинственности.
Как и во всех арабских странах, евреев считали здесь неполноценными гражданами. Их подвергали обычной дискриминации, с них взимали специальные налоги, преследования то усиливались, то почти прекращались – в зависимости от того, кто находился у власти.
Существовали законы: еврей не имел права повышать голос в присутствии мусульманина, строить дом выше, чем мусульманин, дотрагиваться до мусульманина или обходить его с правой стороны. Еврей не имел права ездить верхом на верблюде, так как при этом его голова возвышалась над мусульманами. В стране, где верблюд – основной транспорт, это весьма чувствительное ограничение. Евреи жили в меллахах, восточной разновидности гетто.
Мир развивался и менялся, но в Йемене время застыло. Он оставался первобытным, как джунгли, и недосягаемым, как Непал или Монголия. Здесь не знали больниц, школ, газет, радио, телефона или автострад. Это была страна пустынь и труднодоступных гор, по которым извивались только караванные тропы. На высоте три тысячи метров гнездились городишки, а вокруг – тысячи квадратных километров пустыни. Таков был Йемен: отсталый, всеми забытый, заброшенный, дикий край. Его границы и те не были точно установлены.
Правил Йеменом имам, потомок Магомета и личный представитель Аллаха. Правил в полном смысле слова самодержавно, распоряжаясь жизнью каждого подданного, всем золотом страны и кофейными плантациями. Он не отвечал ни перед каким советом министров, не создавал ни гражданских, ни общественных учреждений. Он руководил, ловко лавируя между племенами, натравливая их друг на друга, поддерживая то одних, то других и разжигая в жаркой пустыне новые распри. Непокорные племена он обуздывал, превращая их вождей в заложников. У него были сотни рабов. Имам чинил суд над подданными, сообразуясь исключительно с собственным настроением; повелевал отрезать носы проституткам, отрубать руки ворам… Он презирал цивилизацию и делал все, чтобы не дать ей проникнуть в свои владения, хотя ему и приходилось изредка идти на уступки из за могущественного северного соседа, правившего Саудовской Аравией и любившего участвовать в международных интригах.
Имам страшился цивилизации еще и потому, что внешний мир стремился прибрать к рукам его страну. Йемен, правда, был беден, но расположен на пути, ведущем на Восток через Красное море. Поэтому он то и дело превращался в предмет спора между чужестранцами, желающими владеть этим путем.
К евреям имам относился благожелательно, поскольку эти покорные люди были самыми искусными ремесленниками в стране: ювелирами, скорняками, кожевниками, столярами, сапожниками. Арабы же занимались либо сельским хозяйством, либо разбоем на большой дороге.
То, что евреи Йемена остались евреями, казалось чудом. Три тысячи лет эти люди не поддерживали связь с внешним миром. Перейди они в ислам, им жилось бы, конечно, гораздо легче. Однако йеменские евреи неукоснительно придерживались Торы, соблюдали субботу и другие религиозные праздники. Многие из них не знали арабской грамоты, но древнееврейский язык знали все. Священные книги тщательнейшим образом переписывались от руки и передавались из поколения в поколение.
Временами от евреев требовали отречения и перехода в ислам, но они не поддавались. После того как имам начал забирать сирот и обращать в мусульманство, евреи стали женить сирот, не считаясь с их возрастом. Случалось, что женили годовалых детей.
Своей внешностью, одеждой, поведением и мышлением современные евреи Йемена очень напоминали тех, кто слушал древних пророков. Как и в библейские времена, среди них было распространено многоженство. Они верили в дурной глаз и дурное поветрие, злых духов, против которых защищались амулетами. Они верили в каждую букву Библии.
Проходили века, а йеменские евреи не переставали тосковать по Иерусалиму. Они терпеливо ждали Господнего слова, которое приказало бы им пуститься в путь. Время от времени поодиночке или небольшими группами они ухитрялись выбираться из Йемена. Эти счастливцы переезжали в Палестину и создали там небольшую общину.
Наконец они дождались Господнего слова, обещанного пророками!
После провозглашения независимости Израиля Йемен объявил ему войну и направил небольшое войско, которое сражалось в рядах египетской армии. Это послужило йеменским евреям доказательством, что Израиль возрождается. Их раввины утверждали, что именно таково и должно быть долгожданное послание от Господа. Царь Давид вернулся в Иерусалим, их тысячелетнее ожидание подошло к концу! Хахамы – мудрецы общины – велели евреям подняться и отправиться в Землю Обетованную на орлиных крыльях!
Когда первые слухи об исходе из Йемена дошли до Израиля, Война за независимость была еще в самом разгаре. Сколько этих йеменитов, как их доставить в Израиль, что с ними делать – никто не знал.
Главный хахам отправился к имаму и потребовал, чтобы тот отпустил евреев. Из политических и экономических соображений имам предпочел бы их не отпускать, но раввин подал ему добрый совет: почитать книгу «Исход» Ветхого Завета.
Скрестив под собой ноги, имам размышлял несколько дней. Хахам попал в точку. Мысль о десяти казнях египетских не давала имаму покоя. Незадолго до этого в стране свирепствовал тиф, от которого погибла четверть населения. Он решил, что это – предостережение Аллаха.
Имам дал согласие на выезд евреев, но поставил условия: они должны уехать без имущества, внести особую пошлину и оставить в стране несколько сот мастеров, которые обучили бы мусульман ремеслам
Йеменские евреи бросили земельные наделы и дома и отправились в путь по диким, непроходимым горам, под палящим солнцем, сквозь песчаные, бури пустыни. Они шли на запад, в сторону Аденского протектората, низкорослые добродушные люди с оливковой кожей и тонкими чертами лица. Головным убором им служила чалма, а одеждой – полосатые халаты, какие носили еще при дворе царя Соломона. Женщины Саны, одетые в черные балахоны с белой каймой, тащили детей в платках на спине. Так они шли во исполнение древнего пророчества, становясь легкой добычей арабских племен, отнимавших их убогие пожитки.
Британские протектораты, расположенные вдоль побережья Аравийского полуострова от Красного моря до Персидского залива, включали большие и малые арабские княжества. По их просторам кочевало множество бедуинских племен. Англичане правили этим заповедником средневековья на основе множества договоров, обеспечивающих им нефтяные концессии взамен денег и оружия. Они как могли утихомиривали враждующие между собой племена. Ключом Западного протектората была британская колония Аден. Аденский порт, населенный греками, англичанами, арабами и евреями, связывал Восток и Запад. Здесь, как в калейдоскопе, перемежались восточная лень и английская чопорность, азиатская экзотика и зачатки промышленного прогресса, а над всем этим царила громогласная суматоха портового города, который вызывал у приезжих и интерес и брезгливое отвращение.
Именно Аден стал целью исхода евреев из Йемена. Поначалу англичане не знали, как им быть с этими людьми, хлынувшими через границу караван за караваном, словно со страниц Библии. Они все еще злились на евреев из за потерянного мандата. Англичане разрешили йеменитам перейти границу и разбить палатки на аденской территории, но потребовали, чтобы израильтяне их тут же забрали к себе.
Евреи, пришедшие из Йемена, выглядели ужасно: в лохмотьях, грязные, истощенные от голода и жажды. Почти все, что у них было, разграбили в пути. Однако каждый мужчина сохранил Библию, а каждая община – священную Тору из сельской синагоги.
В Хашеде, неподалеку от Адена, спешно построили лагерь. Израильтяне взяли на себя охрану границы между Западным протекторатом и Йеменом. Как только становилось известно о подходе нового каравана, они посылали к границе машины и привозили беженцев в Хашед, который постепенно переставал справляться с прибывающими людьми.
Вдобавок работники лагеря столкнулись с неожиданной трудностью: йемениты были полудиким народом в полном смысле слова. Они никогда в жизни не видели ни водопровода, ни канализации, ни электрического света; они внезапно как бы перепрыгнули через три тысячи лет. Автомобили, медицина, современная одежда внушали им подозрение и страх. Работать с ними было нечеловечески трудно.
Женщины оглушительно визжали, когда врачи и сестры пытались снять с них вшивые лохмотья. Они ни за что не соглашались на медицинский осмотр и яростно отбивались от прививок и уколов. Работникам лагеря приходилось все время воевать с матерями, чтобы госпитализировать истощенных детей. К счастью, выход нашли. Израильтяне, хорошо знавшие Священное Писание, каждый раз обращались к раввинам общины и указывали им соответствующие места в Библии. Йемениты соглашались на все, что написано в Книге Книг.
По соглашению с англичанами израильское правительство было обязано срочно вывезти йеменитов из Адена. Поэтому «Северный полярный круг» и стал «Палестинской Центральной Авиакомпанией», а Фостер Джи Мак Уильямс, сам того не ведая, спустившись с небес на первом из гигантских «орлов», исполнил древнее пророчество.
Прибытие самолета вызвало неописуемое возбуждение. Первая группа выходцев из бронзового века, взяв Тору, бурдюки и одеяла, отправилась на аэродром. Йемениты рассматривали «орла» и многозначительно кивали: его послал Господь, как Он и обещал пророкам. Однако когда их попросили подняться на борт, они наотрез отказались: раввин вдруг вспомнил, что сегодня суббота. Начался жаркий спор. Начальник лагеря втолковывал, что тысячи и тысячи людей ждут не дождутся отправки в Израиль и поэтому нельзя задерживать «орла» хотя бы на один день. Однако никакие уговоры не могли заставить йеменитов нарушить субботу. Они упрямо сидели под крыльями «орла», не желая сдвинуться с места. Раз уж три тысячи лет ждали, подождут еще денек.
Фостер Джи Мак Уильямс смотрел на странных людей, слушал их непонятный спор, потом коротко, но крепко выругался, отправился в город и напился до потери сознания. Его разбудили на следующее утро и отвезли на аэродром. Накануне он пил греческое «узо» вперемешку с рисовой водкой и виски, голова у него разламывалась от боли. Он постоял с минутку, глядя, как йемениты с бурдюками лезут на борт.
– Боже милостивый! – вырвалось у него.
– Капитан Мак Уильямс, – раздался голос у него за спиной. Он обернулся и увидел рослую, стройную девушку лет двадцати, одетую в синие шорты, блузку и сандалии.
– Меня зовут Хана. Я полечу с вами и буду заботиться о пассажирах.
Теперь рейс показался Фостеру действительно интересным. Он неистово пялил глаза на Хану, но она не обращала на него никакого внимания.
– У вас есть какие нибудь инструкции? Это ведь наш первый такой рейс.
– Какие, к черту, инструкции! Вы держите этих туземцев подальше от кабины, но сами, конечно, можете входить в любое время. И пожалуйста, зовите меня Текс.
Фостер снова начал наблюдать за посадкой. Очереди йеменитов не было конца.
– Сколько человек вы думаете напихать в машину?
– У нас сто сорок человек по списку.
– Что? Вы в своем уме? Да мы с места не сдвинемся! Сделайте одолжение, Хана, сбегайте к кому надо и передайте от моего имени, чтобы половину оставили.
– Капитан Мак Уильямс! – взмолилась девушка. – Они ведь такие легкие.
– Фисташки тоже не тяжелые, но это не значит, что их можно взять миллиард.
– Ну пожалуйста! Я обещаю вам, что никаких хлопот у вас с ними не будет.
– Еще бы! Мы не доберемся и до конца взлетной полосы, как никого не останется в живых.
– Капитан Мак Уильямс! Мы в отчаянном положении. Англичане приказали немедленно вывезти их из Адена. Они каждый день переходят границу сотнями.
Фостер что то буркнул. Работники лагеря, стоявшие рядом, затаили дыхание. И тут он совершил ошибку: посмотрел Хане в глаза. Снова принялся считать, немножко поразмышлял и решил, что при некотором везении старая лохань может подняться в воздух. А уж там он как нибудь не даст ей упасть.
– Ну, давайте, – бросил он. – Мне то что! Так или иначе, это мой первый и последний рейс.
Начальник лагеря вручил ему окончательный список. В самолет влезли сто сорок два человека. Хана принесла еду и медикаменты. Наконец по трапу поднялся сам Фостер. Страшная вонь ударила ему в нос.
– Мы не успели их выкупать, – извинилась Хана. – Не знали, когда вы прилетите.
Он заглянул в грузовой отсек. Самолет был битком набит тщедушными людьми. Испуганные, они сидели на полу, скрестив под собой ноги. Запах стоял ужасный.
Фостер вошел, закрыл за собой люк и стал прокладывать себе путь дюйм за дюймом. Пока он добрался до кабины, его лицо стало серо зеленым. Он распахнул окошко, чтобы вдохнуть свежего воздуха, но его обдал жаркий ветер. Текс включил мотор и перегнулся через окошко, чтобы дать волю рвоте. Его продолжало тошнить и когда машина оторвалась от земли. Он пососал лимон. Ему полегчало, только когда самолет набрал высоту и стало немного прохладней.
Самолет качало. Над проливом Баб эль Мандеб Фостер свернул и полетел над Красным морем. Справа была Саудовская Аравия, слева – Египет.
Вошла Хана. Она тоже позеленела.
– Уймите, пожалуйста, машину, – сказала она. – Их всех тошнит.
– Включите там вентиляторы. Я попытаюсь подняться повыше. Холодный воздух их отрезвит.
Головная боль не проходила. Какой он дурак, что поддался на удочку этого Стреча Томпсона!
Через полчаса Хана снова вошла в кабину.
– Теперь они ужасно мерзнут. И я тоже.
– Как угодно. Если я сейчас включу печку, они опять начнут блевать.
– Тогда пусть лучше мерзнут, – пробормотала Хана и вернулась к своим подопечным.
Немного погодя она ворвалась в кабину, что то выкрикивая на иврите.
– Говорите по английски!
– Пожар! Они разложили костер, чтобы погреться!
Включив автопилот, Фостер бросился в отсек, расшвыривая пассажиров. Посередине самолета теплился небольшой костерок. Он его затоптал, а когда злость прошла, вернулся к Хане, у которой подгибались колени от страха.
– Вы умеете разговаривать с этими людьми?
– Да, на иврите.
Фостер дал ей микрофон и приказал:
– Передайте им, что каждый, кто сдвинется с места, имеет шанс искупаться в Красном море.
Когда раздался голос Ханы, йемениты стали показывать пальцами на потолок, жалобно визжать и корчиться от страха.
– Что это на них нашло? Что вы им сказали?
– Они не знают, что такое громкоговоритель. Они думают, что это сам Бог с ними разговаривает.
– Очень хорошо. Пускай так и думают.
Дальше все пошло гораздо спокойнее. Правда, без происшествий не обошлось. Едва Фостеру полегчало, как снова поднялся переполох. Он закрыл глаза.
– Боженька, – вздохнул он, – обещаю стать с этого дня добрым христианином, только пусть этот дьявольский день кончится.
Хана вошла в кабину.
– Я уж боюсь вас и спрашивать, что там за шум, – буркнул Фостер.
– Текс! – воскликнула она. – У вас крестник родился!
– Чего?
– Там женщина разродилась.
– Не может быть!
– Честное слово, – сказала Хана. – У них это просто. Мать и сын чувствуют себя хорошо.
Он снова закрыл глаза и глотнул порцию воздуха. Целый час они летели спокойно. Что то тут не так, подумал Фостер. Однако пассажиры уже привыкли к рокоту «орла» и, устав от пережитого, начали дремать. Хана принесла Фостеру чашку горячего бульона, и они посмеялись над пережитыми страхами. Фостер долго расспрашивал Хану о йеменитах и о войне в Палестине.
– Где мы сейчас находимся?
Фостер, капитан самолета, он же помощник капитана, штурман и радист, посмотрел на карту:
– Еще немножко, и мы повернем на север над Акабским заливом. По пути в Аден я видел в пустыне укрепления.
– Будем надеяться, война скоро кончится
– Да, милая, война – скверная штука. Но скажите, какого черта вы влезли в это дело? Сколько бы вам ни платили, эта работа стоит вдвое больше.
– Да мне ничего не платят, – улыбнулась Хана.
– Как так?
– Меня просто послали. Теперь, может быть, пошлют строить с этими людьми поселение, а может, – дальше летать по этому маршруту.
– До меня как то не доходит…
– Это трудно объяснить. Посторонние часто не понимают наших чувств. Для нас деньги – ничто. Зато доставить этих людей в Израиль – все. Когда нибудь я, может быть, объясню вам получше.
Фостер пожал плечами. Странные дела происходят в мире. Ну да мне то что, подумал он. Что и говорить, интересный получился рейс, но одного вполне хватит.
Немного погодя он кивнул:
– А вот и Израиль.
Хана схватила микрофон.
– Эй, что вы делаете?
– Пожалуйста, Текс! Разрешите мне сказать им об этом. Они ждали этого мгновения тысячи лет.
– Чего доброго, разобьют мне машину.
– Обещаю вам, ничего не будет. Я заставлю их сидеть тихо.
– Что ж, валяйте!
Он снова включил автопилот и подошел к двери. Хана объявила в микрофон, что в эту минуту они пересекают границу Израиля.
На борту самолета началось светопреставление. Слезы и смех, молитвы и пляски, обрывки песен, объятия и крики радости – все смешалось.
– Господи Боже мой! – изумился Фостер. – Такого не было, даже когда мы побили сборную джорджийского технологического.
Одна из женщин поцеловала его руку. Он отскочил назад, снова уселся за штурвал. Песни и ликования не прекращались до самой Лидды. Когда самолет коснулся посадочной полосы, из за радостного шума не слышно было моторов. Фостер изумленно смотрел, как евреи, спускаясь с трапа, первым делом бросались на колени и, рыдая, целовали землю.
– Ну, прощайте, Текс, – сказала Хана. – Жаль, что вы уезжаете, но все равно, приятных вам дней в Париже.
Фостер Джи Мак Уильямс медленно спустился по трапу, посмотрел на сутолоку вокруг Машины «скорой помощи» и автобусы стояли наготове. Десятки девушек, похожих на Хану, смешались с толпой йеменитов, успокаивая их и радуясь вместе с ними..
Фостер долго стоял у трапа, и странное, никогда до этого не испытанное чувство поднималось в его душе.
Он даже не заметил подошедшего к нему Стреча Томпсона.
– С приездом, мальчик! Как она себя вела?
– Кто?
– Да машина. Как шла?
– Как орел.
Работники отдела иммиграции долго трясли руку Фостера, хлопали его по плечу.
– А они, как они то себя вели?
Фостер промолчал.
– Что ж ты молчишь? Нормальный рейс?
Фостер пожал плечами:
– Вот именно. Рейс как рейс.
Стреч повел его прочь от ликующей толпы. Фостер остановился на мгновение и оглянулся. Хана помахала ему рукой, он помахал в ответ.
– Ну, Фостер, теперь ты можешь отваливать в свой Париж. Я нашел ребят, у меня даже есть еще одна машина.
– Если тебе очень нужно, Стреч, я, пожалуй, смог бы слетать еще разок. Но действительно – последний.
Стреч почесал затылок.
– Не знаю, что тебе и сказать… Может быть, я смогу устроить тебе еще один рейс. Ты бы, кстати, попробовал новую машину.
«Клюнул! – с трудом скрывая радость, подумал Стреч. – Теперь он, сукин сын, у меня в руках!»
Так началась операция «Ковер самолет».
Стреч Томпсон, бывший король североатлантических крабов, набрал бывалых американских летчиков, создававших когда то берлинский воздушный мост. Каждый новый летчик, каждая новая команда сразу загорались миссией доставки йеменских евреев на их Обетованную Землю.
Их машины не раз бывали на шаг от гибели, но они не потеряли ни одного самолета, хотя и работали буквально на износ. Пилотам «Ковра самолета» порой казалось, что, пока они возят йеменитов, о них заботится само Провидение.
Фостер Джи Мак Уильямс так и не поехал в Париж. Он летал по аденскому маршруту, пока не эвакуировали всех, кто пришел из Йемена. Затем он принимал участие в операции «Али Баба» – вывозил евреев из Багдада. За всю историю воздухоплавания не было летчика, налетавшего в воздухе часов больше Фостера. Приземляясь в Лидде, он тут же в аэропорту заваливался спать, пока машину готовили к новому рейсу, и вскоре снова поднимался в воздух. За пару лет Фостер проделал четыреста рейсов, покрыл миллионы километров и доставил в Израиль около пятидесяти тысяч евреев. Каждый раз он чертыхался и клялся, что это его последний рейс, но в конце концов женился на Хане и снял квартиру в Тель Авиве.
Операция «Ковер самолет» была только началом. Бородатые ревнители Торы двинулись из захолустий Курдистана, Ирака и Турции. Пропавшее без вести века назад еврейское племя из Восточного протектората пробило себе дорогу из Хадрамаута в Аден.
Хлынули хлебнувшие лиха страдальцы из лагерей для перемещенных лиц в Европе. Прибывали евреи из Франции и Италии, Югославии и Чехословакии, Румынии и Болгарии, Греции и скандинавских стран. По всей Северной Африке они покидали меллахи – в Алжире и Марокко, Египте и Тунисе; приезжали из Южной Африки, где процветала богатейшая еврейская община; из Китая и Индии, куда попали три тысячи лет назад; из Австралии и Канады, из Англии и Аргентины.
Добирались пешком по знойным пустыням. Долетали на самолетах, которые давно пора было сдать на металлолом.
Приплывали в битком набитых трюмах для перевозки скота.
Прибывали на роскошных трансатлантических лайнерах. Пункты отправления размещались в семидесяти четырех странах, и отовсюду отверженные, никому не нужные люди неодолимо стремились в единственный уголок мира, где слово «еврей» не звучало как оскорбление.

Глава 2

Ручеек превратился в мощную реку, а затем в настоящий людской потоп.
Исход увеличил вдвое, а вскоре и втрое население Израиля. Экономика страны, и без того пострадавшая в войну, казалось, вот вот рухнет от наплыва иммигрантов. Прибывало много стариков, еще больше больных и совершенно неграмотных. Но как ни трудно было положение страны, как ни велико бремя, которое она на себя взваливала, принимая все новых иммигрантов, ни одного еврея, стучавшегося в ворота Израиля, не отослали обратно.
Это был настоящий плавильный горн для иммигрантов изо всех уголков земного шара. По всей стране, от Галилеи до Негева, как грибы после дождя, вырастали палаточные городки и уродливые поселения из ржавой гофрированной жести. Сотни тысяч человек ютились в палатках, наспех сколоченных бараках, ставя перед теми, кто отвечал за здравоохранение, просвещение и социальное обеспечение, непосильные задачи. Однако в стране господствовал непостижимый оптимизм. С той минуты, когда эти униженные и угнетенные ступали на израильскую почву, они испытывали такой прилив собственного достоинства, такое чувство свободы, какие им никогда и не снились. Именно свобода и равноправие окрыляли их на подвиги, каких не знала история.
Каждый Божий день возникали новые сельскохозяйственные поселения. Иммигранты бросились осваивать пустоши и пустыни с тем же воодушевлением, с каким первые переселенцы брались когда то за осушение болот.
Города, казалось, росли из земли. Южноафриканские, канадские, латиноамериканские евреи вкладывали средства в промышленность, строили фабрики и заводы. Вскоре по промышленному потенциалу страна сравнялась с передовыми государствами Азии и Африки. Медицина, сельское хозяйство, наука достигли весьма высокого уровня.
Тель Авив превратился в кипучую метрополию, его население перевалило за четверть миллиона. Хайфа стала одним из крупнейших портов Средиземноморья. В обоих городах возникла тяжелая промышленность. Новый Иерусалим, столица и духовный центр вновь созданного государства, стремительно рос вширь, застраивая окрестные холмы.
Возводились химические, фармацевтические, строительные, обувные, текстильные, горнорудные предприятия – список их бесконечен. Возникли автосборочные заводы, строились аэродромы, по всей стране протянулась сеть автострад.
Жилье, жилье, жилье – люди нуждались в квартирах, и новые бетонные кварталы чуть ли не ежечасно раздвигали границы городов. Стук молотков, визг дрелей, грохот бетономешалок и шипение сварочных аппаратов не смолкали в Израиле ни на минуту.
Пышно расцветало искусство. На улицах Герцля и Алленби появлялись новые книжные магазины. В каждом кибуце и мошаве, в каждом доме полки ломились от книг на десятках языков. Художники, писатели и композиторы запечатлевали новое, бурно развивающееся общество на холстах, в книгах и в музыке.
От Метуллы до Эйлата, от Иерусалима до Тель Авива жизнь била ключом, но была нелегка. В этой бедной, не слишком плодородной стране каждый шаг приходилось делать в поте лица. Рабочие трудились до изнеможения, получая ничтожную зарплату. В селах работали в почти невыносимых условиях. Население платило неслыханные налоги – только бы не прекращался поток иммигрантов. Выбиваясь из сил, в поту и крови, напрягаясь до предела, маленький народ рос и креп.
В небо взмывали самолеты национальной авиакомпании, израильский торговый флот бороздил мировой океан.
Народ Израиля пробивал себе дорогу с такой решимостью, что цивилизованный .мир все более проникался к нему симпатией. Молодое государство доказывало человечеству, чего можно добиться, когда есть воля и любовь к свободе. Никто в Израиле не трудился ради личной выгоды в настоящем: все было нацелено в будущее – для новых иммигрантов, для грядущих поколений. Подрастали дети – сабры, которые никогда не знали унижения.
Израиль стал грандиозной эпопеей в истории человечества.
Добрую половину его территории занимал Негев, дикая пустыня, напоминающая поверхность луны, – нагромождение голых скал, обожженных пятидесятиградусным зноем. Именно здесь, в пустынях Син и Фаран, блуждал Моисей в поисках Земли Обетованной. Ни травинки не было на этом бесконечном скалистом высокогорье, ни одно живое существо, даже орел стервятник, не отваживалось заглянуть сюда. Освоение Негева стало главной задачей Израиля. Израильтяне сооружали поселения на скалах, не обращая внимания на беспощадный зной. Они брали пример с Моисея: так же, как он, добывали воду из скал и возродили пустыню к новой жизни. В Мертвом море стали добывать поташ и заставили медные копи царя Соломона, бездействовавшие целую вечность, снова выдавать зеленую руду. Они обнаружили следы нефти. Беер Шева, город на северной окраине Негева, превратился в оживленный промышленный центр.
Особые надежды возлагались на Эйлат – порт на берегу Акабского залива, к югу от Негева. Когда в конце Войны за независимость израильские войска добрались сюда, этот населенный пункт состоял из двух саманных хижин. Израильтяне же мечтали о временах, когда от здешней пристани пойдут суда в страны Востока. Надо было лишь дождаться, когда Египет снимет блокаду с Акабского залива. В ожидании этого дня израильтяне усердно строили город.
Именно сюда, в пустыню Негев, вызвался поехать по окончании войны полковник Ари Бен Канаан. Ему поручили изучить каждый дюйм района, блокированного сразу тремя противниками: Египтом, Иорданией и Саудовской Аравией.
Ари повел свое подразделение по непроходимым скалам и ущельям туда, где еще не ступала нога человека. Он тренировал бойцов столь серьезно, что выдержать это было под силу далеко не каждому. Особенно доставалось командирам, от которых Ари требовал нечеловеческой выносливости. Его отряд назвали «Звери Негева». Люди, которые входили в него, терпеть не могли Негева, когда в нем находились, но начинали тосковать по нему, едва его оставляли. В израильской армии не было принято давать медали за отвагу – все бойцы считались одинаково мужественными, но значок «Зверей Негева» почитался как орден.
Штаб Ари расположился в Эйлате, который на глазах вырастал в город отважных пионеров. Провели воду, пустили на полную мощность медные рудники, построили шоссе. Об укреплении своего опорного пункта на юге евреи проявляли особую заботу.
Люди шептались о странностях полковника Бен Канаана. Никто не видел, чтобы он смеялся, его лицо всегда сохраняло суровое выражение. Казалось, какое то горе гложет его, заставляя лезть в пекло, не считаясь с опасностью. В течение двух лет он решительно отказывался хоть на день покинуть пустыню.
Китти Фремонт удостоили звания «Друг», которое до нее носил лишь П. П. Мальколм, командир «ночных отрядов». После войны она занялась устройством иммигрантов. Поселенческое общество направляло ее на самые трудные участки. В январе 1949 года, когда началась операция «Ковер самолет», Китти предложили отправиться в Аден, чтобы наладить там медицинскую помощь детям в лагерях Хашеда. Она навела там образцовый порядок и прослыла среди йеменитов святой нового времени.
Из Адена Китти отправилась прямо в Багдад для участия в операции «Али Баба», которая своими масштабами вдвое превосходила «Ковер самолет». Наладив работу в Ираке, она тут же умчалась в Марокко, где десятки тысяч евреев покидали меллахи в Касабланке, чтобы отправиться в Израиль.
Так Китти переезжала с места на место – туда, где нарастала алия. Иногда она летала в Европу в поисках персонала, медикаментов и инвентаря. Когда волна иммигрантов немного схлынула, Китти отозвали в Иерусалим, где Сионистское поселенческое общество поручило ей работу в «Молодежной алии».
В свое время она помогла привезти детей в Израиль, теперь принялась за организацию их воспитания. Лучше всего для этого подходили поселения вроде Ган Дафны, но их было слишком мало. Ребята постарше получали воспитание в Армии обороны Израиля, которая стала своеобразным учебным заведением, где новобранца обучали грамоте и ивриту.
Китти Фремонт уже свободно владела этим языком. Она чувствовала себя своей и с Фостером Мак Уильямсом на борту самолета, доставлявшего туберкулезных детей в Израиль, и в каком нибудь пограничном кибуце. «Шалом, гиверет Китти!» – слышалось в сотнях мест, где подрастали ее дети.
А потом Китти осознала нечто, что одновременно обрадовало ее и сильно огорчило. Все чаще она встречала девушек, которых знала еще в Ган Дафне, – теперь они вышли замуж, вели свое хозяйство. Некоторые из них были совсем детьми на «Исходе», а теперь у них самих подрастали дети. На глазах Китти «Молодежная алия» окрепла и самостоятельно справлялась с любыми трудностями. И вдруг Китти поняла, что сделала свое дело. Ни Карен, ни Израиль больше в ней не нуждаются, и она решила покинуть Израиль навсегда.

Глава 3

Бараку Бен Канаану исполнилось восемьдесят пять лет. Он отошел от общественной жизни и радовался, что может спокойно заниматься своим хозяйством в Яд Эле. Именно об этом он мечтал добрых полвека. Даже в глубокой старости он сохранил физическую силу, ясный ум и работал в поле от зари до зари. Его огромная борода почти вся побелела, лишь кое где сохранились проблески рыжего пламени, но руки остались крепки как сталь. Годы после войны стали для него самыми счастливыми. Он смог наконец посвятить себя семье.
Безмятежное счастье, однако, омрачали мысли о детях, у которых жизнь сложилась не очень счастливо. Иордана не смогла забыть Давида. Ее снедала тоска. Она путешествовала по Франции, потом вернулась в Иерусалим, город Давида, и снова поступила работать в университет: в душе у нее по прежнему была пустота. Ари сослал себя в Негев. Барак догадывался о причинах, но ему никак не удавалось подобрать ключ к сыну.
Вскоре после восемьдесят пятого дня рождения Барак почувствовал сильные боли в желудке. Он долго никому об этом не говорил: нельзя же в такие годы жить совсем без недомоганий. Но вскоре у него появился сильный кашель, а его то уж никак нельзя было скрыть от Сары. Она настаивала, чтобы муж показался врачу, но Барак все отшучивался. Пришлось, правда, пообещать, что сходит как нибудь, но ему всегда удавалось найти повод для отсрочки.
Как то позвонил Бен Гурион и спросил, не хочет ли Барак приехать с Сарой в Хайфу на празднование третьей годовщины Независимости: им оставят место на почетной трибуне. Это, конечно, была большая честь для старика, и он пообещал приехать. Сара взяла с него твердое обещание, что он сходит в Хайфе к врачу и хорошенько обследуется. Они отправились в Хайфу дней на пять раньше, и Барак действительно лег в больницу. Он пробыл там до кануна Дня независимости.
– Что сказали врачи? – спросила Сара.
Барак рассмеялся:
– Плохое пищеварение и старость. Дали какие то таблетки.
Но Сара хотела знать подробности.
– Да брось ты, – ответил он. – Мы ведь приехали праздновать Независимость.
В этот день народ валом валил в Хайфу – на собственных и на попутных машинах, на самолетах, поездами… Город кишел людьми. В номере гостиницы, где остановился Барак, не было отбоя от посетителей, хотевших пожать руку ветерану, имя которого стало легендой.
Вечером молодежь, пройдя перед утопающим в зелени зданием муниципалитета на Гар Гакармель, открыла торжества красочным факельным шествием. После митинга на горе был устроен фейерверк.
Десятки тысяч людей толпились на улице Герцля. Гремела музыка, на каждом углу плясали хору. Барак с Сарой тоже вошли в круг и танцевали под восторженные крики молодежи. Затем они отправились в городок Политехнического института, чтобы как почетные гости принять участие в вечере, устроенном «Братством огня» – бойцы Пальмаха создали его еще в дни арабского террора. Был разложен гигантский костер, жарили барана на вертеле, варили кофе по арабски, хором пели древние песни и библейские псалмы. «Братство огня» пело и плясало до рассвета.
Под утро Сара и Барак вернулись в гостиницу, чтобы немного отдохнуть, а гулянье продолжалось. Через несколько часов они проехали в открытой машине по широкому бульвару, на котором должен был состояться парад, и под гром аплодисментов заняли места на трибуне рядом с президентом страны.
Новый Израиль шествовал мимо Барака: йемениты – теперь уже гордые и смелые бойцы, рослые сабры, летчики из Южной Африки и Америки, солдаты, вернувшиеся на родину со всех концов земного шара. Проходили отборные части десантников в красных беретах, пограничники в зеленой форме. Грохотали танки, в небе ревели самолеты. Сердце Барака забилось, когда под взрыв аплодисментов бородатые подтянутые «Звери Негева» отдали честь отцу своего командира.
Два дня спустя Барак с Сарой стали собираться домой. Народ еще плясал на улицах. Не успели они переступить порог дома в Яд Эле, как Барак начал сильно кашлять. Он в изнеможении опустился в кресло, а Сара помчалась за лекарством.
– Я же говорила: тебе нельзя так волноваться, – с укором сказала она, вернувшись. – Пора уже считаться с возрастом.
Барак схватил ее за руку, посадил к себе на колени. Сара прижалась головой к его плечу и вопросительно посмотрела ему в глаза. Он отвел взгляд.
– Ну, теперь торжества позади, – сказала она. – Выкладывай, что тебе сказали врачи.
– Тебя не обманешь, – ответил он.
– Я приму все спокойно, обещаю тебе.
– В таком случае вот что: мне пора, – сказал Барак. – В сущности, я и без них это знал.
Сара вскрикнула, но тут же прикусила губу.
– Ты уж постарайся, вызови Ари и Иордану.
– Рак?
– Да.
– И сколько тебе осталось?
– Несколько месяцев. Но это будут чудесные месяцы.
Барак состарился за несколько недель: сильно похудел, сгорбился. Боли, которые на него навалились, были нестерпимы, но он мужественно переносил их, наотрез отказывался лечь в больницу.
Его кровать придвинули к окну, чтобы он мог смотреть на свои поля, на горы, что возвышались за ними. Ари застал отца, когда тот горестно обозревал место, где когда то стояла Абу Йеша.
– Шалом, аба, – сказал Ари, обнимая его. – Видишь, я не задержался.
– Шалом, Ари. Дай ка посмотреть на тебя, сынок. Давно тебя не видел, больше двух лет. Я думал, ты тоже приедешь на парад со своими ребятами.
– Египтяне снова напали на Ницану. Пришлось дать сдачи.
Барак внимательно оглядел сына. Ари дочерна загорел, высох и стал еще более мужественным.
– Негев пошел тебе на пользу, – сказал Барак.
– Что за чепуху мне тут сказала има?
– Не стоит меня подбадривать. Я достаточно пожил, чтобы принять смерть достойно.
Ари налил себе коньяку, закурил сигарету, а Барак не спускал с него глаз. В глазах старика показались слезы.
– Я был бы вполне счастлив, если бы не ты и Иордана. Я умер бы спокойно, зная, что у вас все хорошо!
Ари глотнул коньяка и отвел взгляд в сторону. Барак взял сына за руку.
– Говорят, что ты можешь стать начальником штаба всей нашей армии, если согласишься оставить пустыню.
– В Негеве куча дел, отец. Должен же кто то ими заниматься! Египтяне нанимают банды фидаинов. Они то и дело просачиваются через границу и нападают на наши села.
– Да, но сам то ты счастлив, Ари?
– Ты меня знаешь. Я не из тех, кто бурно восторгается. Я же не новый иммигрант.
– Но почему ты уехал от нас и несколько лет не показывал носа?
– Да, это я зря. И очень сожалею об этом.
– Знаешь, Ари, в последние два года у меня впервые в жизни появилось время для размышлений. Это так чудесно – спокойно поразмышлять. А в последние недели у меня времени и того больше. Я много думал. И пришел к выводу, что был не таким уж хорошим отцом. Я виноват перед тобой и перед Иорданой.
– Да брось ты, отец… Слушать не хочу такую ерунду. Что это ты вдруг в сентиментальность ударился?
– Я говорю правду. Теперь я все вижу гораздо яснее. Слишком мало уделял вам времени… Саре тоже. Ари, когда у человека семья, так нельзя.
– Отец, перестань! Никому на свете не доставалось столько родительской любви и понимания, сколько мне. Впрочем, всем родителям, видимо, кажется, что они могли бы сделать для детей больше.
Барак покачал головой:
– У тебя совсем не было детства. Еще двенадцати не исполнилось, а ты уже наравне со всеми работал на болоте. С тех пор как я вложил тебе в руки кнут, ты прекрасно обходился без меня.
– Я не хочу даже слушать тебя, отец. Мы живем в этой стране не ради завтрашнего дня. Другой жизни у нас быть не могло. Брось казниться. Мы жили так, потому что выбора у нас не было.
– То же самое я говорю себе, Ари. Разве мы могли иначе? Снова гетто? Концлагеря? Душегубки и печи? Нет, все что угодно, только не это. Мы не зря жили. Но все таки эта наша свобода… слишком дорогой ценой куплена. Мы настолько дорожим ею, что вырастили поколение еврейских Тарзанов, только они могли отстоять ее. Ничего мы вам дать не сумели, кроме жизни, полной борьбы, да и оставляем мы вас в окопах и с морем за спиной.
– Для Израиля никакая цена не велика, – ответил Ари.
– Нет, велика, если я вижу в глазах моего сына горе.
– Но разве ты отнял Давида у Иорданы? Такова жизнь. Такова цена, которую приходится платить за то, что мы родились евреями. Разве не лучше отдать жизнь за свою страну, чем умереть, как твой отец, от рук мрази в гетто?
– Да, это так, но в горе моего сына все таки виноват я, Ари. – Барак облизнул губы и с усилием проглотил слюну. – Иордана крепко подружилась с Китти Фремонт.
Ари заморгал.
– К ней тут относятся прямо как к святой. Каждый раз, приезжая в Хулу, она приходит к нам. Зря ты с ней перестал встречаться.
– Отец…
– Думаешь, я не вижу, как она сохнет по тебе? И разве тем мужчина выражает свои чувства, что прячется в пустыне? Да, да, Ари. Давай уж поговорим обо всем, коли начали. Ты просто сбежал и спрятался. Сознайся! Сознайся мне, да и самому себе.
Ари встал с кровати и отошел в сторону.
– Что за упрямство засело в твоей душе? Почему тебе не подойти к этой женщине и не сказать ей, что ты не можешь без нее?
Взгляд отца жег Ари спину. Он медленно обернулся, опустив глаза.
– Она как то сказала, что мне придется приползти к ней на коленях.
– Так ползи!
– Не могу я ползать, отец! Даже не знаю, как это делается. Разве ты не видишь? Я никогда не стану тем мужчиной, какой ей нужен.
Барак горестно вздохнул.
– Вот тут то я и дал с тобой маху, Ари. Возьми меня. Да я бы тысячу раз пополз к твоей матери, потому что жить без нее не мог. Да простит мне Господь, Ари, за то, что я внес свою лепту в создание мужчин и женщин, которые отказываются понять, что такое слезы и нежность.
– Она тоже что то такое говорила, – прошептал Ари.
– Ты путаешь нежность со слабостью, слезы с бесчестием. Ты заставил себя поверить, что зависимость от кого бы то ни было равносильна поражению. Ты настолько ослеп, что даже не можешь выразить свои чувства.
– Выше головы не прыгнешь, – ответил полковник Бен Канаан.
– Мне жаль тебя, Ари. И тебя, и самого себя.
Назавтра Ари перенес отца в машину, и они поехали в Тель Хай, туда, где Барак и его брат Акива когда то пересекли палестинскую границу.
Там были похоронены бойцы «Гашомера», первые вооруженные евреи, защищавшие свой народ еще в начале века. Барак вспомнил, что и сам был в «Гашомере», когда впервые встретил Сару в Рош Пине.
Могилы располагались в два ряда, а десяток с лишним свободных мест предназначались для пока еще живых. Останки Акивы тоже были перевезены на это почетное кладбище, а участок рядом предназначался для Барака.
Ари понес отца мимо могил вверх к тому месту, где стоял символ обороны страны – огромный каменный лев, смотрящий на долину сверху. На цоколе памятника были высечены слова: «Нет выше счастья, чем отдать жизнь за родину».
Барак посмотрел вниз. По всей долине новые села, строился город с тысячами новых домов. Отец и сын провели в Тель Хае весь день. Вечером всюду вспыхнул свет, окруживший долину словно крепостной стеной. В центре стояло их село Яд Эль – Рука Господня. Вдали виднелся Гонен, село отважных юношей, недавно поселившихся в палатках в двух шагах от сирийской границы. В Гонене тоже засветились окна.
– Хорошо, когда есть родина, за которую можно отдать жизнь, – сказал Барак.
Ари осторожно понес его к машине.
Два дня спустя Барак Бен Канаан тихо скончался во сне. Его похоронили в Тель Хае рядом с братом.

Глава 4

В конце войны Дов Ландау вступил в армию и принял участие в операции «Десять казней» против Египта. Он мужественно сражался при штурме Сувейдана и получил офицерское звание. Затем Дов служил несколько месяцев в пустыне в рядах «Зверей Негева». Ари, чувствуя способности парня, послал его в генштаб, где Дов получил направление в Хайфский политехнический институт. Он выбрал специальность, связанную с проектами орошения Негева, и обещал стать хорошим ученым.
Дов совершенно переродился. Теперь это был стройный и красивый, добродушный и жизнерадостный молодой человек, принимающий близко к сердцу чужие несчастья. Он и Карен очень любили друг друга, но виделись редко. Страна бурлила, и они с головой ушли в работу. У каждого было свое важное дело – повторялась история Ари и Дафны, Давида и Иорданы. Каждая новая встреча и радовала их и мучила.
Когда Дову исполнилось двадцать пять, он уже был капитаном инженерных войск и многообещающим специалистом. Все свое время он проводил в Хайфском политехническом институте или в Институте имени Вейцмана в Реховоте.
После войны Карен покинула Ган Дафну и тоже вступила в армию, где пошла на курсы медсестер. У нее был богатый опыт еще с той поры, когда она помогала Китти, и учеба давалась Карен легко. Ей нравилось ухаживать за больными. Девушка мечтала по примеру Китти когда нибудь посвятить себя уходу за детьми. Ее направили в госпиталь в Саронскую долину. Это было очень удобно: Карен могла приезжать в Иерусалим, когда там появлялась Китти, и бывать в Хайфе, чтобы повидаться с Довом.
Из миловидной девушки Карен Хансен Клемент превратилась в очаровательную женщину и сумела сохранить при этом мягкость и доверчивость юности.
В глубине души Китти изредка мечтала, как поедет с Карен в Америку, но понимала, что это несбыточные грезы. Она сделала свое дело для девушки и для Израиля. Карен стала неотъемлемой частью Израиля, и оторвать ее от этой страны уже невозможно. Когда то Китти казалось, что она не переживет разлуки с Карен, однако годы самоотверженной работы с детьми заполнили пустоту в ее сердце, и теперь она понимала, что это не так. Нет, не из за Карен Китти боялась уехать, ее тревожила судьба самого Израиля. Арабы сидели у его границ, зализывали раны и дожидались того дня, когда снова смогут обрушиться на молодое государство, чтобы уничтожить его во «втором раунде».
Вместо плугов арабские лидеры раздавали своим людям винтовки. Тех немногих, кто стремился к миру с Израилем, как правило, убивали. Арабская пресса и проповедники в мечетях по прежнему не обходились без кровожадных призывов.
Народы арабских стран, из которых произвол руководителей выжал почти все соки, должны были идти на новые жертвы, чтобы покрыть многомиллионные расходы на вооружение.
Проблему беженцев запутали до того, что решить ее стало почти невозможно.
Насер, бывший капитан египетской армии, закончивший войну в осажденной израильтянами Фалудже, разжигал злобу в арабском мире не меньше, чем в свое время Гитлер в Германии.
Египет закрыл Суэцкий канал не только для израильских судов, но и для судов других стран, если они шли в израильские порты. Это нарушало международные соглашения.
Чтобы не дать евреям открыть порт в Эйлате, арабы затеяли блокаду Акабского залива. Арабский легион нарушил соглашение о свободном доступе к величайшей святыне евреев – Стене плача в Старом Иерусалиме.
Все арабские государства отказывались признавать Израиль и клялись его уничтожить.
Затем они стали создавать банды фидаинов. Особенно в этом усердствовали египтяне. Фидаины ночью пересекали границу, убивали из за угла, поджигали поля, выводили из строя водопроводы, сеяли смерть и разрушение. В эти банды вовлекали несчастных палестинских беженцев, обманутых кровожадными демагогами.
Изнемогая под тяжестью множества проблем, Израиль ни на минуту не мог упускать из виду военную опасность. Когда Гитлер говорил, что он уничтожит всех евреев, мир ему не верил. Теперь тем же грозили арабы, и в Израиле понимали, что им верить можно.
Воинскую обязанность пришлось распространить и на девушек. Все мужчины до сорока пяти лет ежегодно участвовали в месячных военных учениях.
Между тем фидаины продолжали зверствовать. Дошли до того, что обстреливали школы и детские сады в пограничных селениях.
Израилю не оставалось ничего другого, кроме возмездия. Армия поклялась уничтожать десять террористов за каждого убитого израильтянина. Увы, это был единственный язык, понятный одичавшим убийцам, только страх мог остановить их.
Одним из способов защиты Израиля стало создание в стратегически важных местах военизированных поселений, в названиях которых всегда было слово «нахал» – пустыня. Многие юноши и девушки вступали в армию группами и группами проходили военное обучение. Потом они отправлялись на границу, где создавали хозяйства и оборонительные пункты. Живая стена из еврейских парней и девушек стала ответом на террор фидаинов. Многие поселения располагались в двух шагах от границы; жить приходилось, что называется, в пасти зверя.
Условия жизни в них были тяжелые. Молодой земледелец получал около тридцати долларов в год. Ему постоянно грозила смерть, его окружала бесплодная земля. И тем не менее – еще одно чудо этого народа! – израильская молодежь добровольно отправлялась в этот пограничный ад Скромно, без громких слов о героизме – так же, как Иордана и Ари, как Давид, Иоав, Зеев… Это была их работа. Они жили, думая не о личной выгоде, а только об Израиле и его завтрашнем дне.
Самой опасной границей была та, что тянулась вдоль сектора Газы, узкой полосы, вонзившейся в израильскую территорию, как гвоздь. Древняя Газа, врата которой обрушил когда то библейский Самсон, воздвигала теперь новые ворота – в лагерях палестинских беженцев. Эти несчастные люди жили на подаяния ООН. Египетская администрация накаляла в них дикую ненависть к Израилю. Газа была базой и учебным полигоном банд фидаинов.
Вот здесь то, меньше чем в десяти километрах от логова врага, отряд, состоявший из двадцати одного юноши и шестнадцати девушек, начал строительство поселка Нахал Мидбар – Ручей пустыни.
Среди них была медсестра Карен Хансен Клемент.
Дов закончил Институт имени Вейцмана и получил направление на ирригационные работы в долину Хулы. Перед отъездом он получил пятидневный отпуск и отправился в Нахал Мидбар. Они с Карен не встречались уже шесть недель.
Чтобы добраться до этой отдаленной точки Негева, Дову пришлось потратить целый день. Поселок был расположен на пятом километре шоссе, идущего вдоль полосы Газы.
В Нахал Мидбаре Дова встретили палатки: отряд успел построить только столовую, склад оружия да две сторожевые вышки. Завершалась прокладка водопровода и установка резервуара для воды. Убогие строения одиноко поднимались посреди обдуваемой ветром, палимой солнцем пустыни, словно на краю земли. Это и впрямь был край света. На горизонте торчали мрачные контуры Газы. От неприятеля поселок защищали окопы и колючая проволока.
Были уже вспаханы первые дунамы земли. Дов остановился у ограды, посмотрел вокруг. Поселок выглядел невесело. Но вдруг все преобразилось: из палатки вышла Карен.
– Дов! – закричала она, понеслась вниз по голому коричневому холму и бросилась в его объятия.
Держась за руки, они подошли к резервуару. Дов умыл разгоряченное потное лицо и напился. Карен повела его по тропинке к набатейским развалинам. Этот наблюдательный пункт у пограничного столба был излюбленным местом свиданий.
Карен подмигнула часовому: мол, она заступает на пост. Тот понимающе кивнул и оставил их вдвоем. Они шли среди развалин, пока не добрались до руин древнего храма. Карен осмотрелась. За колючей проволокой все было спокойно.
– О, Дов, наконец то!
– Мне казалось – не доживу, – ответил он.
Они целовались, не обращая внимания на палящее полуденное солнце. Карен, закрыв глаза, стонала от счастья.
Он отстранился, нежно посмотрел на нее:
– А у меня новости, да какие!
Она открыла глаза:
– Что такое, Дов?
– Ты ведь знаешь, мне дали направление в долину Хулы.
– Конечно.
– Так вот. Вчера вызвали в штаб и сказали, что я останусь там только до конца лета. Потом они направят меня на учебу в Америку. В Технологический институт, в Массачусетс.
Карен заморгала.
– В Америку? На учебу?
– Да, на два года.
Она заставила себя улыбнуться.
– Это же прекрасно, Дов! Я горжусь тобой. Значит, месяцев через шесть семь ты уедешь?
– Я еще не дал окончательного согласия, – сказал он. – Хотел сначала поговорить с тобой.
– Ну, два года – это не вечность, – ответила Карен. – К тому времени, когда ты вернешься, мы полностью построим кибуц. У нас будут две тысячи думанов посевной площади, библиотека, детские сады.
– Погоди, – перебил ее Дов, – без тебя я ни в какую Америку не поеду. Мы пойдем и прямо сейчас поженимся. Конечно, там нам придется трудно, стипендию мне дадут небольшую. Но ничего. Найду себе работу после занятий, ты тоже сможешь и учиться и работать.
Карен молчала. Она смотрела на очертания Газы, на сторожевые вышки и окопы.
– Я не могу уехать из Нахал Мидбара, – тихо сказала она. – Мы ведь только приехали. Ребята работают по двадцать часов в сутки.
– Придется взять отпуск.
– Не могу, Дов. Без меня им станет еще труднее.
– Я без тебя не поеду. Разве ты не понимаешь, какое это большое дело? Года через два я буду специалистом мелиоратором. Это же будет чудесно! Поселимся в Нахал Мидбаре, я буду работать в пустыне, мою зарплату будет получать кибуц. Да ведь и для Израиля это в сто раз важнее: я смогу принести такую пользу!
Она повернулась к нему:
– Для тебя важно, чтобы ты поехал в Америку. А для меня важно остаться здесь.
Дов побледнел, у него опустились плечи.
– Я думал, ты будешь счастлива…
Она покачала головой:
– Ты хорошо знаешь, Дов, что тебе надо ехать. И так же хорошо знаешь, что мне надо остаться.
– Нет, черт возьми! Я не смогу прожить без тебя целых два года! Какие там два года! Я и двух дней не вынесу. – Он схватил ее в объятия и поцеловал. Она ответила поцелуем.
Их лица были мокры от пота и слез. Они лежали на земле, гладили друг друга и клялись в любви.
– Да да! – прошептала Карен. – Сейчас!
Дов вскочил на ноги, сжал кулаки и крикнул:
– Нет, этого не будет!
Стало тихо. Только негромко плакала Карен. Дов опустился перед ней на колени.
– Пожалуйста, не плачь.
– О, Дов, что же нам делать? Я перестаю жить, когда тебя нет. Когда тебя вижу, просто становлюсь больной – так хочу тебя.
– Во всем виноват я, – сказал он. – Нельзя так распускаться. Пока не поженимся, ничего не будет.
Он протянул руку и помог ей встать.
– Не смотри на меня так, Карен. Я никогда не сделаю такого, чего тебе пришлось бы стыдиться.
– Я тебя люблю, Дов. Я не стыжусь и не боюсь признаться, что хочу быть твоей.
– А я не стану этого делать, – ответил он.
Они помолчали.
– Ладно, давай вернемся, – сказала Карен с горечью.
Китти изъездила Израиль вдоль и поперек и хорошо знала, как живет молодежь в новых поселках. Отправляясь в Нахал Мидбар, она понимала, что ничего хорошего не увидит, но все таки у нее сжалось сердце, когда она увидела эту адскую печь под носом у свирепых головорезов.
Карен повела Китти по кибуцу, с гордостью показывая, что удалось сделать за три месяца: несколько дощатых бараков и распаханные дунамы земли. Тем не менее поселок производил страшноватое впечатление. Китти подумала, что днем парни и девушки до изнеможения работают, а ночью еще несут охрану.
– Через пару лет, – мечтала Карен, – везде будут деревья и цветы. Лишь бы хватило воды.
Спасаясь от беспощадного солнца, они забрались в палатку, где размещалась санчасть Карен, и напились воды. Из палатки открывался вид на колючую проволоку и окопы. Часть молодых кибуцников работала в поле на солнцепеке, другие их охраняли. В одной руке меч, в другой – плуг. Так когда то восстанавливали стены Иерусалима. Китти посмотрела на Карен. Девушка так молода, мила. Несколько лет в этом аду – и она состарится.
– Ты действительно собираешься домой? Не могу поверить, – сказала Карен.
– Я попросилась в отпуск на год: ужасно соскучилась по дому. А теперь, когда и ты уехала… Почему бы мне не пожить в свое удовольствие? Может быть, я еще вернусь в Израиль, но пока не знаю.
– А когда ты уезжаешь?
– После Пасхи.
– Так скоро? Это ужасно, Китти.
– Ты уже взрослая женщина, Карен. У тебя целая жизнь впереди.
– Я не представляю, как жить без тебя.
– Мы будем переписываться. Кто знает, может быть, после четырех лет на этом вулкане мне станет скучно в тихом месте.
– Ты обязательно вернешься, Китти.
Китти улыбнулась:
– Время покажет. А как поживает твой Дов? Я слышала, он уже кончил институт.
Карен не стала говорить, что Дова посылают в Америку, знала – Китти примет его сторону.
– Дова направили в долину Хулы. Там прокладывают каналы и делают дренаж, чтобы спустить воду в Тивериадское озеро.
– Дов стал важной шишкой. Мне о нем рассказывали удивительные вещи. Он сможет приехать сюда на Пасху?
– Боюсь, что нет.
Китти щелкнула пальцами.
– Слушай, у меня идея! Иордана пригласила меня на Пасху в Яд Эль, и я обещала приехать. Дов работает где то там рядом. Почему бы и тебе не выбраться в Яд Эль?
– Я должна провести Пасху в своем кибуце.
– Проведешь ее там еще сто раз. А мне это был бы такой подарок на прощанье!
Карен улыбнулась:
– Ладно, приеду.
– Чудно! Ну, теперь расскажи – как он, твой кавалер?
– Он хороший… мне кажется, – глухо пробормотала Карен.
– Вы что же – поссорились?
– Разве он станет со мной ссориться? Он, Китти, иногда такой благовоспитанный, что хоть на стенку лезь!
– Понимаю, – сказала Китти, подняв брови. – А ты уже взрослая восемнадцатилетняя женщина, не так ли?
– Я не знаю, что делать, Китти. С ума схожу, как только подумаю о нем. А потом он приезжает, и каждый раз – это его треклятое благородство. Его могут отправить куда нибудь, прежде чем мы успеем пожениться. Я хочу отдаться ему.
– Ты его очень любишь?
– Просто умираю. Плохо, что я так прямо говорю об этом?
– Нет. Разве бывает большее счастье, чем так любить?
– Китти… Мне ужасно хочется быть с ним. Это плохо? Это плохо?
Китти вспомнила, как она говорила Ари о непорядочности Иорданы из за тех счастливых минут, которые та тайком проводила с Давидом. Как часто потом она жалела об этих словах. Давид уже три года мертв, а Иордана все еще не оправилась от горя и, пожалуй, до самой смерти не оправится. Сколько дней осталось Дову и Карен? Этот народ по ту сторону проволоки – разве он даст пожить? Карен… ее дорогое дитя.
– Люби его, родная, – сказала Китти. – Люби всей душой.
– О, Китти!
– Да, дорогая, отдайся ему.
– Но ведь он боится.
– А ты сделай, чтобы не боялся. Ты его жена, и так это и должно быть.
Китти почувствовала странную пустоту в душе: она навсегда отдает Карен. Девушка положила руку ей на плечо.
– А ты, Китти, почему не поможешь Ари?
У Китти дрогнуло сердце, когда она услышала это имя.
– Это, Карен, не любовь, когда один любит, а другой нет.
Обе долго молчали. Китти подошла к пологу, выглянула из палатки. Ее тут же окружил рой мух. Она рывком обернулась к Карен:
– Не могу уехать отсюда и не сказать… Я больна от того, что ты подалась в это гиблое место.
– Надо же кому нибудь защищать границы. Неужели я могла сказать: пускай едут другие?
– Этому твоему Нахал Мидбару всего три месяца, а вы уже похоронили парня и девочку после стычки с фидаинами.
– Мы, Китти, смотрим на это по другому. Верно, двоих убили, но зато к нам приехали еще пятьдесят человек, да еще пятьдесят строят новый поселок в пяти километрах отсюда. И это только потому, что мы сюда приехали. Через год у нас тут будет дом для детей, тысяча дунамов под пшеницей и хлопком.
– А еще через год ты начнешь увядать. Будешь вкалывать по восемнадцать часов в сутки, проводить ночи в окопах. Вам с Довом никогда не дадут здесь больше, чем комнатенку восемь на десять шагов. Даже штаны и юбка не будут принадлежать вам.
– Ты не права, Китти. У нас будет решительно все.
– Включая и четверть миллиона арабов, готовых перегрызть вам глотку.
– Мы не питаем вражды к этим несчастным, – ответила Карен.
– Они сидят взаперти, как звери в клетке. День за днем, год за годом смотрят, как зеленеют ваши поля.
Китти опустилась на койку и закрыла лицо руками.
– Китти, послушай!
– Не могу слушать.
– Пожалуйста… Ну, пожалуйста, выслушай меня. Ты знаешь, даже маленькой девочкой в Дании я задавала себе вопрос – зачем я родилась еврейкой? Господь избрал нас не потому, что мы слабы или убегаем от опасности. Мы терпели убийства, горе, унижение шесть тысяч лет и все равно сохранили свою веру. Мы пережили всех, кто пытался уничтожить нас. Разве ты этого не понимаешь, Китти? Эта маленькая страна была избрана для нас, потому что здесь главный перекресток мира, где кончается цивилизация и начинается дикость. Именно здесь поставил Господь народ свой, чтобы нести охрану и блюсти Его законы, основу человеческого существования. Разве есть на свете более подходящее место для нас?
– Израиль приперт к стене! – заплакала Китти. – Он всегда так стоял и вечно будет так стоять, а дикари вечно будут пытаться его уничтожить.
– О нет, Китти, нет! Израиль – это мост между тьмой и светом!
Внезапно Китти все поняла. Поняла с предельной ясностью. Вот он, ответ на давно не дающий ей покоя вопрос! Израиль – это мост, ведущий от тьмы к свету.

Глава 5

У евреев одна ночь в году – пасхальная – важнее всех других ночей. Они празднуют Пасху в память освобождения из египетского рабства. Египтяне стали для них олицетворением всех угнетателей, сколько их ни было на протяжении тысячелетий еврейской истории.
В канун Пасхи во время седера, пира в честь освобождения, произносятся слова благодарения Господу за обретенную свободу и выражается надежда, что свободны станут все, кто до сих пор несвободен. До провозглашения Израиля, празднуя в чужих странах седер, евреи всегда заканчивали его словами: «…на будущий год в Иерусалиме».
«Агада», небольшая книжечка с пасхальными молитвами, рассказами и песнопениями, часть которых написана три тысячи лет назад, читается во время седера всеми по очереди. Глава семейства начинает с рассказа об Исходе из Египта.
Седер – важнейшее событие года, к которому хозяйки начинают готовиться за месяц: идет уборка, стряпается особая пища, украшаются дома. Весь Израиль охватывает радостная суета. В кибуцах и мошавах седер собирает за общим столом сотни людей. В частных домах седеры поменьше, попроще.
В этом году в доме Бен Канаанов в Яд Эле седер решили провести скромно, и все же Сара старательно выполнила положенные обряды. Домик был вычищен до блеска внутри и снаружи. Менора – ритуальный подсвечник – прямо сияла. Комнаты Сара украсила огромными галилейскими розами, приготовила традиционные пасхальные лакомства, ритуальные блюда и нарядилась в свое лучшее платье.
Днем Китти и Сазерленд выехали с виллы генерала в Яд Эль.
– Ваша идея уехать из Израиля – страшная глупость, – бурчал Сазерленд. – Мне даже не верится.
– Я много об этом думала, Брюс, и ничего лучше мне в голову не пришло. Американцы говорят: «Расставайся, пока всем весело».
– Вы действительно считаете, что иммиграция пошла на убыль?
– Первая волна – да. Остались еще небольшие еврейские общины в Европе, например в Польше, откуда не все могут выехать. Боюсь, и над египетскими евреями потолок может рухнуть в любой момент. Но главное то, что у нас теперь достаточно людей и средств, чтобы справиться с любой задачей.
– Вы имеете в виду маленькие проблемы, – сказал Сазерленд. – А как быть с большими?
– Не понимаю, о чем вы.
– В Соединенных Штатах живет шесть миллионов евреев, в России – четыре. Как быть с ними?
Китти задумалась.
– Те немногие евреи, которые приехали из США, – это либо идеалисты, либо неврастеники, которые сами не знают, чего хотят. Я не думаю, что наступит день, когда американские евреи тоже попадут в Израиль, боясь преследований. Но если он когда либо наступит, лучше мне не дожить до него. Что же касается советских евреев, то тут произошла одна в высшей степени странная и трогательная вещь, о которой мало кто знает.
– А мне можно узнать? – спросил Сазерленд.
– Там пытались решить еврейский вопрос с помощью всевозможных эволюционных теорий. Коммунисты полагали, что старое поколение вымрет, а молодому промоют мозги с самого рождения. Вы слышали, что в России все еще свирепствует антисемитизм?
– Слышал.
– И все же у властей ничего не вышло. Прошлой осенью в еврейский Новый год израильский посол отправился в московскую синагогу, единственную во всем городе. И что же вы думаете? Тридцать тысяч евреев вышли на улицы, чтобы только посмотреть на посла, дотронуться до него. Когда нибудь из России будет большая алия.
Слова Китти произвели на Сазерленда глубокое впечатление. Некоторое время он молчал. Все та же старая история: еврей никогда не перестает быть евреем. Рано или поздно наступает день, когда он должен заявить о своем еврействе. Сазерленд вспомнил о матери, которую так любил.
Они свернули с шоссе на боковую дорогу в мошав Яд Эль. Из дома выбежала Сара, бросилась им навстречу. Начались объятия, поздравления с праздником.
– Мы что же, первые?
– Дов уже здесь. Входите же скорей, входите!
Дов встретил их у дверей. Он пожал руку Сазерленду и нежно обнял Китти. Она отступила на шаг:
– Дай ка я на тебя хорошенько посмотрю, майор Дов Ландау! Ты с каждым днем хорошеешь.
Дов покраснел. Сазерленд не без зависти разглядывал розы Сары.
– А где же остальные? – спросила Китти.
– Иордана вчера вечером поехала в Хайфу. Сказала, что вернется вовремя.
– Я получил письмо от Карен. Она должна была выехать из Нахал Мидбара еще вчера, – сказал Дов. – Может быть, она остановилась на ночь в Хайфе? Или голосует где нибудь на шоссе около Сафеда?
– Ничего, – сказал Сазерленд, – доберется.
Китти огорчилась, что Карен еще нет, но не подала виду. Доехать до Яд Эля было трудно, особенно по праздникам.
– Давайте я вам помогу, – предложила она Саре.
– Сидите и чувствуйте себя как дома. Кстати, вам уже раз десять звонили в контору мошава. Дети во всей долине знают, что вы приедете. Они просили передать, что зайдут перед седером, – сказала Сара и ушла на кухню.
Китти повернулась к Дову:
– Я слышала о твоих успехах.
Дов пожал плечами.
– Не скромничай. Я знаю, вы проектируете какое то водное сооружение у Иордана.
– Да, если бы сирийцы не мешали. Странно все получается. Сирия и Иордания выиграют от этого во много раз больше, чем мы. Но как только речь заходит о том, что Израиль получит лишнюю каплю воды, они встают на дыбы.
– А что вы там делаете? – спросил Сазерленд.
– Мы хотим изменить русло Иордана на протяжении нескольких километров. Арабы говорят – это задумано из военных соображений, хотя мы предложили им прислать своих наблюдателей. Ну ничего, как нибудь образуется.
Дов глубоко вздохнул, и Сазерленд понял, что ему не терпится остаться с Китти наедине. Он отошел в дальний угол комнаты и принялся изучать корешки книг на полках.
– Китти, – начал Дов, – мне хочется поговорить с вами о Карен до того, как она приедет.
– Давай поговорим.
– Она очень упряма.
– Знаю. Мы с ней долго беседовали в Нахал Мидбаре.
– Она вам рассказала, что мне предложили ехать в Америку учиться?
– Нет, но я знаю. Я так долго в Израиле, что у меня появилась собственная разведывательная сеть.
– Я не знаю, что делать. Она, видите ли, патриот своего кибуца. Боюсь, Карен не согласится ехать со мной. А я просто не могу расстаться с ней на два года.
– Я с ней поговорю, – улыбнулась Китти. – Со мной ей не сладить. Вот увидишь, Дов, все будет хорошо.
Дверь распахнулась, и Иордана с развевающимися золотыми волосами широко развела руки.
– Шалом всей компании!
Китти обняла ее.
– Има! – закричала Иордана. – Поди сюда! Смотри, кого я притащила!
Когда Сара прибежала из кухни, в дверях появился Ари.
– Сынок!
В глазах Сары появились слезы. Она бросилась к сыну на шею.
– Ну, Иордана, чертовка рыжая! Почему ты не сказала, что он тоже приедет?
– Мы надеялись, ты и без предупреждения сумеешь накормить еще один рот, – ответил Ари, поднимая мать в воздух.
– Ах вы, черти! – сказала Сара, грозя им пальцем и вытирая глаза. – Дай я хоть посмотрю на тебя. У тебя усталый вид, Ари. Ты слишком много работаешь.
Они снова обнялись, счастливо смеясь.
И тут Ари заметил Китти Фремонт.
В комнате воцарилась неловкая тишина, они долго смотрели друг на друга. Иордана поглядывала то на брата, то на Китти.
Китти медленно встала и сказала тихо:
– Шалом, Ари.
– Шалом, – прошептал он в ответ.
– Чувствуйте себя как дома, – бросила Иордана, подхватила мать под руку и увела ее на кухню.
Дов пожал Ари руку.
– Шалом, генерал Бен Канаан.
Китти взглянула на Дова. Глаза парня сияли, когда он смотрел на легендарного командира «Зверей Негева».
– Шалом, Дов. Ты чудесно выглядишь. Слышал, ты собираешься залить водой наши пустыни.
– Постараемся, генерал.
Ари поздоровался с Сазерлендом.
– Я получил ваше письмо, Брюс. Буду рад видеть вас у себя в Эйлате в любое время.
– Мне хотелось бы познакомиться с Негевом поближе.
– А как ваши розы?
– Прекрасно. Должен сказать, я испытал зависть, когда увидел розы вашей матери. Я не отпущу вас в Эйлат, пока вы не проведете у меня хотя бы полдня.
– Постараюсь.
Снова воцарилась неловкая тишина. Китти не отрывала глаз от Ари. Сазерленд подошел к Дову и повел его из комнаты.
– Ну, майор Ландау, расскажите, как вы собираетесь перелить озеро Хула в Тивериадское озеро. Это ведь не так просто!
Ари и Китти остались одни.
– Вы прекрасно выглядите, – сказала она.
– А вы – еще лучше.
Они снова замолчали.
– А как Карен? Она тоже приедет?
– Да, обещала. Мы ждем ее с минуты на минуту.
– Не хотите ли подышать воздухом? Погода прекрасная.
– С удовольствием, – ответила Китти.
Они молча шли вдоль забора, затем по краю поля мимо оливковой рощи, пока не добрались до Иордана. В воздухе чувствовалось дыхание весны. Ари зажег две сигареты, протянул одну Китти.
Она была еще прекрасней, чем когда то.
Китти чувствовала на себе его пристальный взгляд.
– Мне просто стыдно, что я еще ни разу не бывала в Эйлате. Начальник гарнизона в Беер Шеве много раз предлагал мне слетать с ним туда, но я как то не собралась. А жаль.
– О, там море и горы. На редкость красиво.
– А город растет?
– Он бы еще не так вырос, если бы только удалось снять блокаду и открыть порт.
– Ари, – спросила Китти, – как там дела внизу?
– Как всегда было… и будет.
– Я слышала, фидаины не дают покоя?
– Дело не в них. Арабы собирают войска на Синайском полуострове, надеются когда нибудь захватить весь Ближний Восток. – Ари улыбнулся. – Мои ребята говорят: пора уже нам перейти границу, найти гору Синай и вернуть Господу его десять заповедей.
Китти долго смотрела на бурную реку, затем горестно вздохнула.
– Я не сплю по ночам из за Карен. Она у полосы Газы, в Нахал Мидбаре.
– Да, это скверное место, – сказал Ари. – Но там крепкие ребята. Как нибудь справятся.
Да, подумала Китти, Ари не меняется.
– Я слышал, вы собираетесь в Америку?
Китти кивнула.
– Вы у нас слывете знаменитостью.
– Скорее чудачкой.
– Не скромничайте.
– Уверена, Израиль выживет и без меня.
– Почему вы все таки уезжаете?
– Вы видели Дова, майора Дова Ландау? Прекрасный молодой человек. Я оставляю Карен в хороших руках. Не знаю, может быть, я боюсь надоесть. Может быть, я действительно тоскую по дому. Причин много, да не в них дело. Так или иначе, а я решила взять отпуск, чтобы подумать, просто подумать.
– Мудрое решение. Хорошо, когда у человека есть возможность подумать и отвлечься от будничных забот. Мой отец всю жизнь мечтал о такой роскоши, но досталась она ему только в последние два года жизни.
Вдруг они почувствовали, что им больше нечего сказать друг другу.
– Давайте вернемся, – предложила Китти. – Я хочу встретить Карен. Да и ребята приедут.
– Китти, еще минуточку, пожалуйста.
– Да?
– Хочу сказать, что я вам очень благодарен за участие, которое вы проявили к Иордане. Вы были к ней очень добры. Меня она так тревожила.
– Иордана до сих пор несчастна, Ари. Она так сильно любила Давида.
– И когда же это пройдет?
– Не знаю. Но я достаточно прожила в этой стране, чтобы заразиться оптимизмом. Когда нибудь и Иордана будет счастлива.
Невысказанный вопрос, непроизнесенные слова повисли в воздухе. А она сама будет ли когда нибудь счастлива?
– Ну, идем, – сказала Китти.
Целый день ее навещали бывшие питомцы из Ган Дафны и других сел, а к Ари заходили жители Яд Эля. В доме Бен Канаанов стоял ералаш. Все вспоминали, как неловко чувствовала себя Китти, когда впервые оказалась здесь, теперь она разговаривала на их языке, и люди смотрели на нее с восхищением.
Многие «дети Ган Дафны» приехали издалека, чтобы побыть с ней несколько минут. Некоторые привезли с собой мужей или жен. Почти все были одеты в военную форму.
Чем ближе подходил вечер, тем больше Китти тревожилась. Дов несколько раз выходил на шоссе, вглядывался в даль.
Гости разошлись, чтобы приготовиться к своим седерам.
– Где же, черт возьми, пропадает эта девчонка! – с тревогой воскликнула Китти.
– Думаю, скоро будет, – сказал Дов.
– Она не позвонила, не предупредила, что задержится. Это так не похоже на Карен, – волновалась Китти.
– Успокойтесь, – сказал Сазерленд. – Разве вы не знаете, что для междугородного звонка здесь требуется чуть ли не большинство голосов в кнессете?
Ари предложил:
– Я пойду в контору мошава и закажу с кибуцем служебный разговор. Может быть, они знают, где она собиралась остановиться, а там уж мы ее живо найдем.
– Буду очень благодарна, – ответила Китти.
Как только Ари ушел, Сара объявила, что стол накрыт, и пригласила всех на седер. После месячных трудов наконец наступил час ее торжества. Она распахнула дверь в столовую, гости вошли на цыпочках, и раздались восхищенные голоса. Вот это стол! Именно такой подобает торжественному пиру свободы.
Серебро и посуда сияли. Ими пользовались только раз в году – в седер. Посреди стола красовался серебряный подсвечник, рядом огромный серебряный бокал, богато украшенный резьбой, – «сосуд пророка Ильи». Он был доверху налит вином и предназначался для пророка: придет, отопьет из него – тогда вскоре явится и Мессия.
По краям стола, у каждого прибора, стояли серебряные бокалы, которые во время седера наполнялись пасхальным вином четыре раза – по числу Господних обещаний: освободить народ Израиля, вывести из Египта, привести в Землю Обетованную и опекать его. Вино пили также при перечислении десяти казней египетских и при исполнении хором песни Мириам о том, как Красное море сомкнулось над войском фараона.
На почетном месте, в кресле, лежала подушка, чтобы тому, кто будет читать рассказ об Исходе, было удобно. В древние времена только свободные люди могли сидеть развалясь – рабам полагалось сидеть прямо.
В центре стола, рядом с подсвечником, стоял золотой пасхальный поднос, а на нем символические пасхальные блюда. Опресноки – в знак того, что сыновьям Израиля пришлось спешно покинуть Египет и у них не было времени дать хлебу взойти. Яйцо символизировало добровольность жертвы; смоченная зелень – наступление весны; кусок баранины – жертвы, которые приносили Господу в храме; смесь из толченых орехов и яблок – раствор, который евреям каменщикам приходилось месить в египетском рабстве; марор, горькая трава, – горечь неволи.
После стола Сара пригласила гостей обратно в гостиную. Войдя в комнату, Иордана первая увидела Ари. Он стоял, прислонившись к дверному косяку, бледный, непривычно взволнованный. Все уставились на него. Он попытался говорить, но спазм сжал ему горло.
– Карен! Где Карен? – закричала Китти.
У Ари задрожали губы, он опустил голову.
– Где Карен?
– Карен больше нет. Фидаины убили ее прошлой ночью.
Китти вскрикнула и потеряла сознание.
…Веки Китти зашевелились. Рядом с ней на коленях стояли Брюс и Иордана. Внезапно она вспомнила все, отвернулась и зарыдала:
– Мое дитя… моя девочка!
Китти медленно села. Иордана и Сазерленд, потрясенные случившимся, растерянно смотрели на нее.
– Карен… моя Карен!
– Боже, почему погибла она, а не я! – вырвалось у Иорданы.
Китти с трудом поднялась.
– Полежите, милая, пожалуйста, не вставайте, – взмолился Сазерленд.
– Нет, – ответила Китти, отталкивая его руку. – Где Дов? Мне нужно к Дову.
Она вышла, пошатываясь, и нашла Дова в комнате рядом. Дов сидел в углу с опухшими от слез глазами. Его лицо было искажено болью. Китти обняла его.
– Дов, мой бедный мальчик!
Дов опустил голову ей на грудь и зарыдал. Китти гладила его по волосам, и они вместе плакали, пока ночь не опустилась на дом Бен Канаанов, а у них не иссякли все слезы.
– Я останусь, Дов… Буду ухаживать за тобой, – сказала Китти. – Мы как нибудь справимся, Дов.
Дов встал на ноги.
– Обо мне не беспокойтесь, Китти. Я сам справлюсь. Карен не придется стыдиться меня.
– Об одном прошу, Дов, ради Бога, не становись прежним.
– Нет, – ответил он. – Я не раз думал об этом. Я не могу ненавидеть их – ведь Карен не питала к ним вражды. Она не знала ненависти. Она всегда говорила, что мы не достигнем своей цели, ненавидя.
В дверях появилась Сара.
– Нам всем очень тяжело, – сказала она, – но седер отложить нельзя.
Китти посмотрела на Дова, тот кивнул.
Они печально потянулись в столовую. У дверей Иордана подошла к Китти.
– Ари сидит один в сарае, – сказала она. – Вы не позовете его?
Китти вышла во двор. Во всех домах мошава горел свет, везде уже справляли седер. В эту минуту главы семей рассказывали своим близким древнюю историю Исхода, как ее рассказывали испокон веков и будут рассказывать всегда. Шел небольшой дождь, и Китти ускорила шаг, направляясь к мерцающему свету фонаря. Она вошла в сарай, оглянулась. Ари сидел на сене спиной к ней. Китти подошла к нему, дотронулась до плеча:
– Ари, сейчас начнется седер.
Он обернулся и поднял глаза. Китти отшатнулась, словно ее ударили. Никогда в жизни она не видела столько страдания на человеческом лице. В глазах Ари застыла смерть. Он посмотрел на нее невидящим взглядом, затем опустил голову на руки, и его плечи затряслись.
– Ари, пора… седер…
– Всю жизнь я смотрю, как убивают моих близких. Всех убивают… всех…
Он был полон отчаяния. Китти испуганно глядела на этого убитого горем, совершенно незнакомого ей человека.
– Я каждый раз умирал с ними. Я умирал сотни и тысячи раз. У меня пусто внутри. У меня ничего больше не осталось в жизни.
– Ари… Ари!
– Почему мы должны посылать детей в такие места? Эта чудная девочка, этот ангел… за что они ее убили?..
Ари с трудом поднялся на ноги. От его энергии, мощи и самообладания не осталось и следа. Перед ней стоял усталый, разбитый старик.
– Почему мы каждый день должны драться всего лишь за право жить?
Ари поднял искаженное от боли лицо и потряс кулаками над головой.
– Боже! Боже! Почему нас не оставляют в покое? Почему не дают нам жить?
Его мощные плечи поникли, голова опустилась на грудь… Китти вдруг поняла то, что раньше ускользало от нее.
– О, Ари, – прошептала она. – Что я наделала? Как же я не понимала? Ари, родной мой, как же ты настрадался. И я тебя мучила. Ради Бога, прости.
– Не знаю, что на меня нашло, – пробормотал Ари. – Пожалуйста, никому не рассказывайте.
– Идем. Нас там ждут, – сказала Китти.
– Китти!
Он медленно подошел к ней, опустился на колени, обнял ее и прижался головой.
Знаменитый воин Ари Бен Канаан плакал, и в его рыданиях изливалось бесконечное горе. Китти обняла его, гладила по голове, шептала ласковые слова.
– Не оставляй меня, – умолял Ари.
Как давно она мечтала услышать эти слова! Да, я останусь, подумала она. Я останусь с тобой сейчас, и не уйду, пока буду тебе нужна. Но даже сейчас, когда ты первый раз в жизни заплакал, ты стыдишься своих слез. Сегодня я тебе нужна, а завтра… завтра ты снова станешь прежним, непобедимым Ари Бен Канааном, снова заберешься в свою скорлупу, будешь опять презирать всякие чувства, и тогда я, может быть, уйду.
Она помогла ему подняться, вытерла его слезы, обняла за плечи.
– Все в порядке, Ари. Обопрись на меня.
Они медленно вышли и увидели в окно, как Сара зажигает свечи, произнося слова молитвы.
Он остановился, снял ее руку с плеча и выпрямился. Это снова был прежний Ари Бен Канаан. Как быстро, печально подумала Китти.
– Китти, я должен вам сказать, что я никогда не любил Дафну так, как люблю вас. Но вы знаете, что за жизнь вам предстоит со мной.
– Знаю, Ари.
– Я не похож на других. Может быть, я никогда уже не скажу вам, что вы мне нужны больше всех на свете. Сможете ли вы это понять?
– Смогу, всегда смогу.
Они вошли в столовую. Мужчины надели ермолки.
Дов, Иордана, Ари и Китти, Сазерленд и Сара. У всех сердца обливались кровью от горя.
Ари направился к столу, чтобы занять место Барака.
– Не обижайтесь, пожалуйста, – сказал Сазерленд, – но я тут старший. Разрешите мне править седер.
– Сочтем за честь, – ответил Ари. Сазерленд подошел к столу, занял место главы семьи. Раскрыли «Агаду». Сазерленд кивнул Дову. Тот откашлялся и начал:
– Чем отличается нынешняя ночь от всех прочих ночей? Нынешняя ночь отличается от всех прочих ночей тем, что в эту ночь мы празднуем самое выдающееся событие в истории нашего народа. В эту ночь мы празднуем свое победоносное шествие от рабства к свободе.