Ноябрь 2017 / Хешван 5778

Полиция и армия

Полиция и армия

Нас привезли в полицейский участок.

- Надо полагать, что рав Левингер будет доволен нашей акцией в Меарат га-Махпела? - обратился я к раву Яиру. - В Кирьят-Арба, наверное, переполох, ребята едут нас выручать?

Но рав Яир выразил сомнение по поводу того, что наши действия получат одобрение и поддержку рава Левингера.

Так и оказалось. Когда в полицию позвонил рав Левингер, в его голосе чувствовалось беспокойство за нас, но одновременно и недовольство нашим поступком. Хотя явного осуждения он не высказал.

Итак, мы находились в полиции, и каждый из нас вел себя соответственно своему характеру.

Сын мой Элиягу по молодости лет разыгрывал настоящий спектакль. Имени своего он следователю не назвал, допрос его шел туго. Полицейский нервничал, обращался ко мне, чтобы я “воздействовал на сына”, и что-то записывал в протокол. Говоря по правде, относились к нам хорошо: часто устраивали перерывы, угощали арбузом, кофе, сластями. Затем снова приступали к допросу.

Рав Яир держался с большим достоинством - вообще ни на какие вопросы не отвечал. Он был как скала. Ни капли из него не могли выжать: ни имени, ни кто он, и откуда.

Рав Менахем, напротив, сразу разговорился: назвался, рассказал, зачем пришел в Меарат Га-Махпела, а заодно и прочел полицейским целую лекцию о связи еврейского народа с Хевроном.

А меня в полиции знали еще по прошлому аресту: нашли мое дело и все, что им было нужно, прочли. Я отвечал, что не имею понятия, почему меня арестовали. Никаких противозаконных поступков не совершал, порядков не нарушал, спокойно читал Тору. Более того, был привязан цепью, и это свидетельствует о том, что я не собирался ни с кем вступать в потасовку. Пришли какие-то люди, одетые в солдатскую форму. Они вели себя недостойно и старались выгнать меня.

Так все и записали, а потом вывели в вестибюль и велели сесть на скамейку рядом с комнатой, где вели допрос. В вестибюле висело огромное зеркало, во всю стену, и полицейские могли спокойно наблюдать за нами.

- Это только начало, - сказал я своему сыну. - Им надо дать понять, что нас не стоит арестовывать. Хорошо бы выкинуть какой-нибудь фокус.

- А что можно сделать?

- Ну... наши цепи, например. Они положили их в сейф и не заперли, мы можем их взять. Пусть знают, на что мы способны.

Проделали мы это очень просто. Я, вроде, направился в туалет, в конец коридора. Дверь там была открыта. Войдя в туалет, я, естественно, закрыл ее за собой. Но тут же открыл. Этого было достаточно, чтобы смотрящий в зеркало полицейский потерял нас из виду. Элиягу тем временем прошмыгнул в комнату, где нас допрашивали, взял цепь и сунул ее под рубашку. Я выхожу из туалета. А Элиягу выходит из комнаты и садится на свое место. Через некоторое время пошел в туалет он, а я проделал то же самое с другой парой цепей и тоже спрятал их под рубашку. Так мы унесли “вещественные доказательства безобразий в Меарат га-Махпела”.

Нас отпустили домой. На следующее утро к нам явился полицейский, проводивший вчера допрос.

- Где цепи? - спрашивает.

Меня в это время дома не было. Дом они обыскали,

тщательно осмотрели, но ничего не нашли. И тогда полицейский чисто по-человечески взмолился:

- Верните цепи! Комната ведь секретная, в сейфе всевозможные документы... Если я цепи ваши не положу на место, мне грозят крупные неприятности!

Потом он пришел еще раз, когда я был уже дома. И опять стал умолять: “Профессор, помогите!”

Я цепи отдал и сказал ему:

- Я понимаю, тебе грозят неприятности, поэтому отдаю. Хочу помочь тебе, как еврей еврею... А вот ты как еврей - понимаешь меня? Понимаешь, что я не преступник?

Впоследствии мы с этим полицейским стали друзьями.

И в следующий мой привод в полицию я был не один. Задержали нас с Элиэзером Броером, моим напарником по раскопкам в синагоге “Авраам-авину”.

Когда нас привезли в полицию, я сказал Элиэзеру приблизительно то, что сказал своему сыну:

- Надо отбить им охоту нас арестовывать. Что бы такое придумать?

Начали мы с того, что поменяли местами таблички с надписями “туалет” и “начальник полиции”. Мелкое хулиганство, которое мы могли позволить себе, прекрасно понимая, что нас не станут за это наказывать. Ареста мы совершенно не боялись: мы ничего не украли, никого не убили - раскапывали синагогу “Авраам-авину”. Если уж надо кого арестовывать, то это тех, кто разрешил арабам держать скот в святом месте.

Потом мы взялись за более активные действия. Громадный Элиэзер наваливался телом на дверь какого-нибудь кабинета - с шумом, с грохотом. Там сидел полицейский чин, углубившись в бумаги, сосредоточенно писал. Вторжение наше было для него полной неожиданностью.

- Куда вы? Сюда нельзя, куда же вы? - принимался он бегать вокруг стола, размахивая руками, - я тут работаю, здесь бумаги, секретность!

На что Элиэзер невозмутимо отвечал, подойдя к окну и уставившись на улицу:

- Дай, начальник, бедному еврейскому заключенному поглядеть в окно, на волю! Еврею хочется поглядеть, что на свободе делается.

Потом принимался бродить по кабинету, брал папки со стола, листал бумаги, вчитываясь в написанное. Открывал шкафы, пробовал открыть сейф: “А что у вас тут интересного?

Полицейский в тихой панике не знал, как от нас избавиться, как эту тушу выпроводить. Видя его страдания, Элиэзер, наконец, говорил примирительно:

- Ну хорошо, работай. Мы еще навестим тебя, мы еще придем в гости!

Потом он вламывался в другой кабинет, и начиналась та же история. Весь участок начинала бить лихорадка. Сделать они ничего не могли, от неожиданности только разевали рты, не в состоянии произнести ни слова: где это видано, чтобы арестованные так нагло себя вели? Посовещавшись, отослали нас домой.

В последующие аресты начальник полиции приглашал нас к себе в кабинет и, чтобы подольше удержать при себе, посылал какого-нибудь араба за кофе и начинал философствовать:

- Я ведь тоже еврей. Но форма меня обязывает! Под этой формой, - бил он себя в грудь, - еврейское сердце!

- Чего же тогда ты нас арестовываешь? - спрашивали мы его. - Мы не рентгеновский аппарат, чтобы разглядеть твое сердце - доброе оно или злое? Мы судим о твоем еврействе по факту: ты держишь нас в заключении!

Были у нас и другие приемы мотать полиции нервы. На эти выдумки Элиэзер был мастер.

Приближалось, скажем, двенадцать часов - время обедать. Столовой в полиции не было, и Элиэзер им заявлял:

- В это время в КГБ нам обычно предлагали поесть!

И нам приносили еду. Пища была с улицы, явно некошерная, и мы брезгливо от нее отказывались.

- Но мы же для вас старались! - начинали они оправдываться.

- Это ваша служба, вам и положено стараться, - говорили мы им. - А есть это или не есть - уже наше дело...

Задают нам вопросы, а мы им говорим: “Ответа не будет” - И полицейский записывает: “От ответа отказывается”.

- Подпиши, - говорит, что от ответа отказываешься.

А мы не подписываемся.

- Подпиши, - говорит, - что отказываешься подписать!

Мы продолжаем сидеть, не шелохнувшись. Минуту спустя полицейский пишет у себя в протоколе: “Подписать, что отказывается подписать - отказался...”.

Или такое бывало. Просят нас заполнить какую-то анкету и обещают тут же отпустить. Более того - обещают дать машину, чтобы подбросила нас до самого дома.

- Не будем заполнять анкету, - говорим. - И вообще не уйдем отсюда.

- Конец рабочего дня, нам надо закрывать полицию.

- Это нас не касается. Мы страшно устали! - И Элиэзер всей своей слоновьей тушей разваливается на скамье. Элиэзера не поднять, не сдвинуть с места. Полицейским действительно пора домой. Им не хочется с нами связываться, не хочется нас злить.

- Нам здесь очень даже нравится, - говорит Элиэзер, - Оставьте ключи. Когда выспимся, отдохнем - сами закроем полицию, а ключи завтра вам вернем.

Полицейские уходят один за другим. Остается последний, и Элиэзер милостиво соглашается:

- Ну что же, если ты говоришь, что есть машина для нас, тогда вези. Но имей в виду - в следующий раз останемся ночевать в полиции.

Таким образом, мы наконец добились, что нас перестали арестовывать и приводить в участок. Дошло до того, что от нас шарахались, как от чумы. В связи с этим хочу привести весьма характерный случай.

Раскапывали мы синагогу “Авраам-авину”. Вместе с нами трудилась в этот день и группа ешиботников - приятелей моего сына Элиягу. Добровольцы, разумеется, приехали поработать исключительно ради “мицвы” - святого, доброго дела. И тут приехала полиция. Ребят заталкивают в машину, а меня - нет. Меня они даже не замечают. Я подхожу к полицейскому и требую:

- Я тоже еду в полицию. Арестуй меня. Я копал наравне с ними.

- Нет! - говорит. - Ты не поедешь, оставайся здесь.

- Почему это - нет? - возмущаюсь я.

- Есть приказ тебя не арестовывать.

- Обязан арестовать, я поеду с ними!

- Нет, не поедешь, я здесь начальник, я командую!

- Ну что же, - говорю, - посмотрим! - Разворачиваюсь и бью его в грудь. Прямо при всем честном народе.

- Бить офицера?! - взревел он. - Арестую... - Но тут же вспомнил, сообразил, и сразу заулыбался: - Нет, профессор, не арестую, ничего тебе не поможет!

Так проходили в Хевроне наши аресты... Забирали в полицию наши лопаты, кирки и ведра. Затем возвращали обратно. Я относил их на кладбищенский склад.

Если отношения с полицией приняли вид какой-то игры, то с армией дело обстояло куда серьезней. В полиции со мной уже были хорошо знакомы и арестовывать перестали. А в армии солдаты и офицеры менялись каждый месяц, и они меня не знали.

Однажды мы с Элиэзером пришли по какому-то делу в полицию. Нас выслушали и велели остаться. На нас обоих заведено, якобы, дело. Меня обвиняли в нападении на солдата, а Элиэзер будто бы ворвался с оружием в арабский дом. Это была явная ложь, грязная клевета. Об этом случае я хочу рассказать поподробней.

... В тот день мы вели раскопки на месте синагоги. Был март, - грязь, мокро и сыро, сильный ветер, холод. Армейское начальство приказало к синагоге никого не подпускать. Тем не менее нам удалось уговорить дежуривших там солдат, и они позволили нам поработать. Солдаты оказались религиозными, с такими легко было договориться. “Мы будем копать, а вы не обращайте на нас внимания, вы нас не видели...”.

Отгородили себе небольшой участок на территории арабского двора и стали потихоньку копать, стараясь быть незамеченными. А чтобы не подводить солдат, решили работу прекратить, когда придет их смена.

Вдруг появилась группа солдат; один из них с криком “Руки вверх, стрелять буду!” забежал на огороженную нами территорию и приставил к плечу карабин.

Поначалу мы растерялись, не понимая, что явилось причиной его агрессивности. Но быстро сообразили - это может плохо кончиться. Я расстегнул рубашку и говорю: “Сюда вот стреляй, здесь у меня сердце!”. Элиэзер прекратил копать и встал с киркой в руке рядом с солдатом, чтобы в случае, если этот безумец решит стрелять, ударить по карабину.

Солдат вдруг сник, опустил карабин и расплакался. Сквозь слезы он объяснил нам, что их предупредили, будто здесь прячутся террористы, и не сказали, кто мы такие на самом деле. Находясь в состоянии крайнего напряжения, он был готов к решительным действиям. Слава Богу, - чудом не выстрелил, вовремя понял, что мы евреи.

Это событие и было расценено, как нападение на солдата.

Стали снимать показания. Первым допрашивали того самого солдата. Был с ним какой-то сержант, который подсказывал ему, что говорить. Вел протокол полицейский по имени Мордехай, прекрасно знавший меня. Я вошел в кабинет, сказал, что хочу присутствовать при

снятии показаний с солдата: Мордехай чувствовал, что в этом деле что-то нечисто, и не стал возражать.

Солдат мялся, бормотал что-то, путался. Было видно, что говорить неправду он не хочет, но чего-то боится.

- Имей в виду, за дачу ложных показаний тебе придется ответить по всей строгости. За все, что здесь будет написано, - предупредил я его, указывая на протокол.

То ли угроза моя подействовала, то ли совесть заговорила, но излагать все случившееся солдат стал так, как было на самом деле.

Когда протокол был солдатом подписан, его увели наверх, на второй этаж, в кабинет военного командира. Поднялся туда и я и увидел, как, прочитав протокол, командир изорвал его в клочья и стал писать заново. Почему он порвал документ и что написал - этого я не знаю.

Потом допрашивали меня. Затем Элиэзера. Против него никто не свидетельствовал. В тот вечер, по крайней мере...

К нам подошел сам начальник полиции Шауль и предложил: - Я вас отвезу домой на своей машине.

Впервые он предложил нас отвезти домой на своей машине. Ему было совсем не по дороге: он не жил в Кирьят-Арба.

- Это уже никуда не годится, - сказал явно расстроенный Шауль. - Состряпали нападение на солдата, пренебрегая всеми правовыми нормами. Что же это творится?

- Не расстраивайся, все будет в порядке! - утешал я его. - Никакая провокация им не удастся, мы не боимся.

Забегая вперед, хочу рассказать, как Шауль по-настоящему мне раскрылся. Это было через несколько лет, когда я служил в армии, проходил милуим далеко от Кирьят-Арба. Шауль служил уже в тех краях начальником полиции. Увидев меня, обрадовался, как родному. Пригласил в участок, позвал коллег-полицейских, стал угощать. “Большой патриот! В Хевроне он совершал подвиги!”, - говорил он им, расхваливая меня. А я сидел и диву давался: охотился за мной, ловил, арестовывал - между нами велась настоящая война! А тут - чуть ли не в любви объясняется.

Меня и рава Левингера хотели однажды арестовать. Дом Левингера был оцеплен солдатами. Я же “находился в подполье” - меня искали, но не могли найти. А я попросту сидел в своей квартире. Полиция объявила, что найти меня не могут.

- Ты помнишь тот случай? - спросил я у Шауля. - Это правда, что вы не могли меня найти?

- Это я все подстроил, - спокойно признался Шауль в присутствии всех своих подчиненных. - Не хотел тебя арестовывать. - Послал к тебе полицейского: “Иди, постучи к Тавгеру и уходи. Скажешь, что нет его дома”.

Действительно, я слышал стук и не открыл, зная, что есть ордер на арест меня и рава Левингера...

Но вернемся к Меарат га-Махпела. Что же произошло после того, как я с сыном Элиягу приковали себя цепями к двери?

На следующий день евреи пришли туда большой группой и не торопились уходить. Так продолжалось неделю. Порядок с допусками и посещениями в определенные часы никем не соблюдался.

Особенно выделялась своим неповиновением Сара Нахшон. Та самая, у которой умер полугодовалый младенец. Она приходила в Меарат га-Махпела и долгими часами читала “Тегилим”. Никто не беспокоил несчастную женщину. Надо полагать, что солдаты получили инструкцию не выгонять Сару. Она входила туда утром и оставалась до вечера.

Естественно, с ней были другие евреи, тоже читали “Тегилим”, молились, учили Тору. Она была как бы ядром, вокруг которого постоянно собирался народ: одни уходили, другие приходили.

Евреи молились преимущественно в зале, где была гробница праотца Авраама. Это небольшой зал, где можно было запереться изнутри. Там стоял “арон га-кодеш” со свитком Торы. Рав Яир и рав Либман находились здесь постоянно. Всем казалось, что победа близка: весь мусульманский мир может провалиться сквозь землю - евреи не уйдут из Меарат га-Махпела.

Но вот однажды ночью я услышал громкий стук в дверь своей квартиры.

- Рав Левингер призывает всех спуститься в Меарат га-Махпела!

Я очень удивился. В час ночи идти в Хеврон! Но все же вышел на улицу и присоединился к остальным. По дороге выяснилось, что арабы порвали покровы с “арон га-кодеш”. И вот - в знак протеста, рав Левингер созвал евреев в Меарат га-Махпела.

Когда мы пришли, все двери были заперты, входы и выходы усиленно охранялись солдатами. Но кто-то из наших уже находился внутри. Мне тоже удалось присоединиться к ним. Тем временем солдаты получили подкрепление, и нас принялись выволакивать - за руки, за ноги... Схватили и меня, тоже стали тащить. Я не оказывал сопротивления, меня тащили двое. Со всех сторон слышались крики возмущения, где-то вспыхнула драка, у кого-то шла кровь носом, на ком-то порвали одежду. Зрелище было тяжелым. Но горше всего было сознавать, что все наши усилия пошли прахом.

На другой день положение ухудшилось: в Меарат га-Махпела нагнали солдат видимо-невидимо. Прежний порядок соблюдался со всей строгостью. Оставаться на минуту дольше, чем это положено, уже никто из евреев не мог.

В следующую субботу в Меарат га-Махпела явился генерал Варди, ответственный за порядки в Иудее и Самарии. Варди взял табурет и демонстративно уселся посредине зала, давая понять, что ровно в одиннадцать часов все евреи будут удалены и что любые возражения бесполезны. Все евреи молились, а Варди сидел, как идол, бесконечно далекий от религии. В эту субботу у мусульман был какой-то праздник, и Варди решил перед ними выслужиться.

Я подошел к генералу и сказал: если он не молится, то и сидеть ему здесь нечего. Пусть уходит отсюда, не мешает остальным и не создает нервозной обстановки.

Тут ко мне подбежали. Принялись успокаивать, говорить, что Варди - тоже еврей, пусть сидит. Но в том-то и дело, что он пришел сюда не как еврей, не в поддержку нам, а как противник, дожидаясь минуты, когда нас можно будет выставить. Мне не понравилось, что меня не поддержали. Но я никогда со своими не спорил. Единодушие -важнее всего. И ради того, чтобы сейчас ни с кем не спорить, отошел от Варди.

И тут случилось непредвиденное: Варди поднялся и вышел из Меарат га-Махпела. Не знаю, что с ним произошло, но факт - поднялся и вышел. Не обозлился, не стал натравливать на меня солдат. Мы потихонечку разошлись.

Это был не единственный случай, когда у меня возникали разногласия с некоторыми жителями Кирьят-Арба по поводу отношения к солдатам и офицерам.

Как-то я сказал губернатору Блоху, что такого положения, как в Хевроне, нет и не могло быть нигде в мире, кроме, может быть, гитлеровской Германии. Присутствовавший при этом житель Кирьят-Арба очень обиделся за Блоха и даже расстроился. И говорит мне: “Как ты можешь проводить такое сравнение! Он же офицер, ты его оскорбляешь. Я тоже офицер и гарантирую тебе, если бы я, будучи в форме, что-то подобное услышал - то немедленно просто дал бы этому человеку затрещину!”.

Признаюсь: когда я говорил такое военному губернатору, я действительно хотел его обидеть. Хотел встряхнуть его, задеть его правдой.

Кстати, к тому времени я был уже достаточно хорошо знаком с Блохом и был уверен, что он меня не ударит. Несмотря на свою физическую силу... А тот, который мною возмущался, - он бы тоже меня не тронул, у него^го как раз просто сил бы не хватило.

Обычный подход жителей Кирьят-Арба к солдатам, которых посылали арестовывать поселенцев, не давать им молиться и т.п., - нужно солдатам все разъяснить. И начинаются разговоры с солдатами и офицерами, поучения, пререкания. Мне всегда было очень не по себе все это выслушивать. К тому же эти пустые толкования ни к чему хорошему не приводили. Солдат они только нервировали - неприятно солдатам чувствовать себя провинившимися школьниками, которым читают нотации. И не раз дело доходило до потасовки.

Со мной и с моими ребятами никогда такого не случалось. Не было долгих разговоров, не было ни одного удара. Даже тогда, когда солдаты нас арестовывали.

Вскоре после событий в Меарат га-Махпела состоялась встреча делегации представителей Кирьят-Арба с Шимоном Пересом, в то время министром обороны, в его резиденции в Тель-Авиве. Я тоже был включен в состав делегации. Возглавлял ее рав Левингер. Во время встречи высказывались различные мнения, обсуждалось положение поселенцев, позиция армии по многим вопросам.

Обе стороны предъявили взаимные обвинения, подчас в недопустимом тоне. Громче всех возмущался рав Левингер. Видно было, что весь ход встречи производит гнетущее впечатление на министра обороны. Я думаю, что это был не первый его разговор с равом. Левингер говорил о надругательстве арабов над покровом с “арон га-кодеш” и подчеркнул, что если бы такое случилось в галуте, в довоенной Польше, например, на это бы откликнулось все мировое еврейство.

- Но это случилось в Израиле, при еврейской власти! - воскликнул он с возмущением.

Это окончательно вывело Переса из себя. Да, кричал он, ему прекрасно известно, что было в Польше в тридцатые годы. Как рав Левингер может сравнивать?

Покуда они обменивались упреками, я вдруг стал понимать, что Перес по многим вопросам просто не в курсе дела. Тогда я задал министру прямой вопрос: откуда к нему поступает информация о положении дел в Хевроне? Почему он решил, что мы ведем себя грубо по отношению к властям? Уверен ли он, что источник его информации надежен и объективен?

- Вся информация поступает ко мне от военного губернатора, - сказал он, не чувствуя подвоха. - Источник, как видите, совершенно надежный!

Я ему тут же ответил, что это лицо необъективное. Все его донесения - в пользу арабов, а не евреев. Это в высшей степени странно.

- Вам бы приехать в Хеврон самому и там, на месте, во всем разобраться!

Перес пообещал, что приедет. Надо сказать, что слово свое он сдержал и спустя некоторое время действительно побывал в Хевроне.

В конце совещания, уже уходя, я заметил министру обороны, что мы, приехавшие из России, никогда не могли подумать, что в Израиле есть места, где евреям запрещено появляться. Мы даже представить себе не могли такое. Да еще по приказу израильских властей! Рассудок с этим смириться не может!

- Ага! Вы сейчас приезжаете! - закричал Перес. - А где вы были раньше, когда мы строили страну, когда мы здесь воевали?

Это заявление было чистой воды демагогией. Что я на это мог ему возразить? У меня от неожиданности пропала вся охота с ним разговаривать.

И все-таки после той встречи я понял, что с ним можно иметь дело.