Ноябрь 2017 / Кислев 5778

В сопровождении оркестра

В сопровождении оркестра

—    Ребята, — обратился к нам восторженным голосом начальник лагеря, низкорослый полный человек в военной гимнастерке, — вы в нашем лагере новенькие и в первый раз выходите на работу. Помните, что вы работаете на благо советской родины. Там, вдали от нас, бушует страшная война, кровь смешивается с грязью. Вы находитесь далеко от фронта и должны быть благодарны тем, кто защищает вас от фашистских людоедов. Поэтому вы должны отдавать работе все силы, выполнять и перевыполнять норму и тем помогать фронту. Сегодня у вас в руках заступы, но завтра и вам, возможно, вручат винтовки. За работу! Вперед! Ура!

Заключенные слушали речь начальника, расположившись группами на холме, с которого видны были оба берега Печоры. Внизу, вдоль левого берега тянулось железнодорожное полотно с товарными вагонами. На причале у берега стояли грузовые баржи. Начальник лагеря показал рукой на вагоны и баржи.

—    Партия и правительство, — сказал он, — поручили нам разгрузить баржи и загрузить вагоны досрочно.

Среди заключенных было много русских, поляков, литовцев, латышей, эстонцев, румын (из Бессарабии) и евреев. Это привело к внутреннему делению на группы — по языку. Но существовало официальное деление по более важному принципу: на политических и уголовников.

Патриотический призыв толстого начальника лагеря был обращен ко всем заключенным, но только уголовники ответили криками «ура!» и побежали вниз, к реке. Политические подбежали к баржам, и первый день работы на строительстве железной дороги Печора-Воркута «по заданию партии и правительства» начался.

Еще до спуска в трюм я неожиданно услышал звуки музыки. Все, как по команде, посмотрели в сторону холма. Нет, это не ошибка. На холме духовой оркестр играл песни во славу освобожденного советского труда.

В баржах были шпалы. В России, как известно, рельсовая колея шире, чем в других странах. Соответственно длиннее и шпалы. Заключенный должен был взвалить на плечи не менее двух шпал. Кто брал больше, объявлялся кандидатом в ударники.

Со шпалами на плечах мы спускались по узкой доске с баржи и поднимались по крутому склону берега к вагонам — около трехсот метров. После нескольких часов работы я почувствовал в плечах жгучую боль, кожа потрескалась, появились ссадины. Все новички испытывали то же самое. Уголовники потешались над нами. «Паны, белоручки, — кричали они. — Не умеете работать, посмотрите на нас». Они действительно умели работать: на плечах у них были подушки из ваты и тряпок.

—    Перекур! — закричал вдруг один уголовник. Работа остановилась. Несколько заключенных достали из карманов обрывки газет и махорку, скрутили цигарки. По выражению их лиц можно было понять, что они наслаждаются не менее любителей гаванских сигар. Самодельные сигареты переходили от одного к другому. Одному курильщику разрешалось не более трех-четырех затяжек.

—    Кончен перекур! — закричал бригадир. — Давай работать!

—    Бригадир — змея проклятая, — громко прошипели несколько голосов.

Бригадир не обиделся. Работа возобновилась. Мы снова спускались в трюм и поднимались на берег с железными шпалами на плечах.

—    Перекур! — закричал опять один из уголовников.

—    Вы же только что курили! — взмолился бригадир. — Работать надо.

—    Не шипи, змея, — ответили хором уголовники. — Сам поработай немного, паразит.

Несмотря на частые перекуры, вагон постепенно наполняется железными шпалами, а оркестр продолжает играть марш труда.

С холма медленно спускается тощая кляча с телегой. Время обеда.

Немногие приберегли кусок хлеба из утренней выдачи. Большинство довольствуется жидким супом из рыбы. Заключенные из Лукишек пьют. суп и вздыхают: «Там мы ели.»

После обеда оркестр исчезает, но появляются тучи мошкары, жужжат новую песню: о славной крови голодного заключенного. Они жужжат и жалят, пьют кровь и жужжат. Спастись от них невозможно. И снова смеются уголовники над «белоручками». Они бывалые зэки, эти уголовники. На лицах у них маски из марли или ветоши, на руках — так называемые рукавицы. Мы, зеленые новички, становимся легкой добычей мельчайших насекомых. Инженер говорил нам, но мы не обратили должного внимания на его слова, думали: перед комарами как-нибудь выстоим.

Прошло четырнадцать часов, как мы поднялись с нар, и тринадцать часов, как наши «друзья» уголовники ответили криками «ура!» на призыв толстого начальника. Рабочий день кончился. Мы выстроились в ряды по пяти человек. Нас пересчитали.

—    Предупреждаю: шаг влево, шаг вправо рассматривается как побег, конвой стреляет без предупреждения.

Уголовники шепотом матерятся. Удивительно, как это зеленая вода Печоры не краснеет от таких ругательств?

У ворот лагеря повальный обыск.

—    Мы железо весь день таскали, — кричат уголовники. — Что ищете? Шпалы?

Во дворе перекличка. Ошибка в счете. Пересчитать заново. Снова не сходится. А мы стоим — усталые, голодные. Ноги подкашиваются, плечи болят. Стоим. Счет должен сойтись.

Наконец число сходится. Мы свободны. Ждем ужина, порции баланды, вкус которой вызывает тоску по каше, «:выходившей из ноздрей».

Вдруг крик:

—    Эй, бригадир, паразит, накормил уже своих людей?

Всего сутки мы в лагере и уже превратились из людей, которые едят, в людей, которых надо кормить, — в рабсилу Советского Союза.

Советский Союз любит (может быть, из-за склонности к «талмудизму»?) сокращения. Рабсила это сокращение слов рабочая сила, но слово «раб» имеет и самостоятельное значение. Языковеды НКВД вряд ли обратили на это внимание.

Бригадир накормил свою рабсилу, и я забрался на нары с мыслями о словах «раб» и «рабсила». В ушах продолжал звенеть вопрос: «Накормил своих людей?»

Чтобы понять, как приводится в действие рабсила Советского Союза, необходимо разобраться в основных понятиях и должностях, существующих в исправительно-трудовых лагерях:

БРИГАДА — группа каторжников из 20-30 человек.

БРИГАДИР — начальник группы, ответственный за работу.

ПРОРАБ — производитель работ, ответственный за работу нескольких бригад.

НАРЯДЧИК — распределяет работу.

НОРМА — количество работы, которую заключенный должен выполнить в смену.

НОРМИРОВЩИК — ведет учет выполнения норм.

КОТЕЛ — норма питания; зависит от производительности труда заключенного. В нашем лагере было четыре котла. Заключенный, выполнявший норму на тридцать или меньше процентов, получал штрафной котел: двести граммов хлеба и баланду один раз в день; первый котел получал заключенный, выполнявший норму на 30-60 процентов: четыреста граммов хлеба и баланду два раза; выполнение нормы на 60-80 процентов — второй котел: пятьсот граммов хлеба, ложка каши вдобавок к двум порциям баланды. Выполнявшие норму на 80—100 процентов получали семьсот граммов хлеба, суп улучшенного качества, кашу, иногда сушеный картофель или галеты — толстые н твердые как камень, но довольно вкусные бисквиты. Тот, кто перевыполнял норму, получал двенадцатый котел: 800-900 граммов хлеба и супы со всевозможными добавками, вкуса которых я так и не узнал. Никто не рассказывал нам о вкусе двенадцатого котла. Так здесь принято.

ПОДЪЕМ — самое ненавистное слово в лагере.

ЭЛЕМЕНТ — различают СОЭ — социально-опасный элемент, и СВЭ — социальновредный элемент. К первой категории относятся обычно политические заключенные, приговоренные к различным срокам Особым совещанием, а ко» второй категории — уголовники и осужденные в административном порядке. Тех и других в лагере называют одним словом — «элемент». «Ты элемент?» — спросит старожил только что прибывшего заключенного. Иногда, но не всегда, за этим последует вопрос: «Какой?»

ВОСПИТАТЕЛЬ — выступает вместе с начальником лагеря в праздничные дни. Основная его задача — призывать заключенных к большей отдаче сил во время работы. Он организует «социалистические соревнования» (!) между соседними лагерями.

ЛЕКПОМ — лекарский помощник. В лагере врача нет. Врачи-заключенные, если они работают по специальности, находятся в больницах. Лагерный лекпом — человек без специального образования, умеет мерить температуру, давать аспирин при любом недуге и отличать обыкновенный понос от дизентерийного. Должность эта очень важная — не с точки зрения здоровья заключенных, а из-за полномочий, которыми облечен лекпом. Он может освободить на день-два от работы или отправить в больницу. Некоторые лекпомы лишены всякого человеческого чувства, некоторые звереют от страха. Не один лекпом получил дополнительный срок за «вредительство» — освобождение больных от работы с целью повредить социалистическому строительству и сорвать выполнение плана.

ДОХОДЯГА — заключенный, дошедший до грани физического истощения.

КОМЕНДАНТ — заключенный, отвечающий за чистотой порядок в бараке.

ЛАГПУНКТ — трудовой лагерь. Когда говорят «лагерь», имеют в виду десятки, иногда сотни пунктов. Название Печорлаг относится, например, к огромному району лагерей, в котором имеется множество пунктов.

БЛАТ, ПО БЛАТУ — способ «устроиться» по знакомству или с помощью взятки.

РУГАТЕЛЬСТВА. Их бесчисленное множество. Такого, пожалуй, не было с той поры, когда человек обрел дар речи. Ругательства не всегда являются выражением ненависти, недовольства, агрессивности, иногда это выражение дружеских чувств, признательности, поздравление. Урки умеют говорить, надо только уметь их понять.

УРКИ И ЖУЛИКИ — уголовные преступники.

Наиболее употребительные слова — ругательства, но наиболее важные — норма, котел и блат.

Однажды мне довелось увидеть справочник нормировщика. Страницы напоминали логарифмические таблицы, но по толщине книга скорее походила на энциклопедию. По этим таблицам ведутся расчеты за все работы в Советском Союзе: на заводах и в колхозах, на строительстве и лесоповале. Нормы для ИТЛ рассчитаны на двенадцатичасовой рабочий день.

Хорошо бы заставить составителей самих поработать по их нормам, как было бы неплохо включить в программу подготовки судей обязательную отсидку в тюрьме. Во втором случае стало бы меньше несправедливости, а в первом — уменьшилось бы число надувательств в Советском Союзе.

Даже привычные к физическому труду люди не в состоянии ежедневно выполнять норму, установленную в лагерях для рабсилы: тем более не в состоянии выполнить норму интеллигенты, из которых в основном состоит масса политических. Но от нормы, зависит котел, а от котла — срок, за который заключенный превращается в доходягу. Советских каторжников призывают отдать последние силы за. дополнительные сто граммов хлеба, ложку каши, махорку. Это единственная премия за самоубийственный труд. Другой премии нет — даже для тех, кто работает по принципу: «300 процентов нормы на каждых двух работников». (Большой транспарант с такой надписью развевался над нашим лагерем.)

Награда за выполнение и даже перевыполнение нормы не сытость, а меньший голод, но даже уменьшенный, он не идет ни в какое сравнение с тюремным. В Лукишках мы сидели взаперти; в лагере проводили шестнадцать часов в сутки на воздухе. Работа каторжная. Организм требует компенсации, но получает еще меньше того, что мы получали, сидя в камерах. Я видел, что сделал голод с обитателями Лукишек, и нетрудно было себе представить, что делает голод с людьми здесь, в лагерях. В Лукишках были «телефонисты», здесь я встретил двуногих животных. Голод״

Голодный человек пойдет на многое, чтобы наесться досыта — на большее, чем сытый ради обогащения. Чтобы уменьшить лютый голод, доходяга готов на большее, чем просто голодный ради сытости. Эта прогрессия определяется стремлением жить, выжить во что бы то ни стало. Оно растет, а не уменьшается, по мере того как заключенный случается от привычек цивилизации и привыкает к скотской жизни. Доходяга-заключенный готов на всевозможные уловки, чтобы подняться с первого котла на второй или не спуститься на второй с третьего. Но не каждый в состоянии выполнить обязательную норму. Работяги смеются над патриотическими речами начальника и воспитателя. Все знают, что норма невыполнима для среднего человека, и единственный выход — блат.

Какое отношение имеет блат к официальной норме, записанной в книге, к процентам, выполненным заключенным, и к котлу? Норма всегда зависит от нескольких факторов. Например, при разгрузке барж и загрузке вагонов она зависит от веса и расстояния. Если к расстоянию добавить при подсчете выполнения несколько десятков метров, вырастает производительность труда; то же самое происходит, когда округляют вес шпал. Бригада, в которой я работал, была не из передовых. В ней были не только белоручки, но и доходяги. Чтобы получить обычный для бригады второй котел, приходилось работать очень тяжело. Даже если полностью отбросить «реакционную» мысль, согласно которой каждый заключенный, даже не работающий, имеет право на достаточное питание, и условно принять величайшее достижение революции, отраженное в лозунге: «Кто не работает, тот не ест», приходишь к выводу, что мы свой котел зарабатывали потом и кровью. Но с точки зрения нормы мы должны были находиться где-то между штрафным и первым котлом. Мы же поднялись до второго, а иногда получали и третий — благодаря блату.

У блата много ступеней. Заключенный заинтересован в хороших отношениях с бригадиром; бригадир угождает прорабу; оба они заискивают перед нормировщиком. Сорочка с воротником часто переходит из рук в руки, от одного должностного лица к другому. Иногда может повлиять махорка, часто делает свое дело краденая вещь; но главное — разницу между нормой, установленной «партией и правительством», и фактически выполненной работой, определяет взаимный страх. В бригаде всегда имеются люди, которых боится бригадир; прораб часто боится бригадиров; нормировщик — тоже заключенный, и тоже не свободен от страха перед некоторыми людьми, находящимися внизу иерархии. Взятки и страх рождают вечный и всеобщий блат. Советской же статистике достаются цифры выполненной работы с поправками блата.

Неужели советское правительство не в состоянии справиться с этим массовым заговором? Нет, не в состоянии. Блат, правда, в конце концов обнаруживается. Становится известно о кубометрах земли, выкопанных в отчетах, о шпалах, погруженных на бумаге или о кривобокой и косой железной дороге. Бригадиры и прорабы получают дополнительные сроки, но блат непобедим. Ведь он раскрывается только в конечном итоге, а до тех пор надо жить. Это одно из внутренних противоречий новою рабства; лагерник превратился в рабочую скотину, но именно это и его желание выжить во что бы то ни стало срывает все планы и расчеты проектировщиков государственного строительства.

Кому поручен непосредственный контроль над рабсилой? В моем лагере большая часть административных должностей была занята уголовниками. В результате политический заключенный попадает в полную зависимость от уголовников, всегда презирающих интеллигентов и находящих особое удовлетворение в их унижении.

В царское время революционеры всегда боролись за особые права политзаключенных. В Советском Союзе статус политического заключенного ликвидирован, но равенства между ними и уголовными не возникло. Привилегия политического в «стране победившего социализма» — быть голоднее голодных, униженное униженных.

—    Эй, комендант, у меня вещи пропали.

—    Кто взял?

—    Не знаю, исчезли вещи.

—    Что ты хочешь от меня? Куда сам смотрел?

—    Я спал, ничего не чувствовал.

—    Так кто тебе виноват? Надо было стеречь.

—    Но ведь ты комендант, ты обязан стеречь.

—    Я ничего не видел, отвяжись.

Такой диалог произошел у меня с комендантом барака назавтра после первого дня работы. Утром я не услышал сигнал и проснулся от крика: «Вставай! Подъем!» Я открыл глаза и посмотрел на мешок у изголовья. Мне показалось, что мешок сильно похудел. Пощупал его, открыл. Да, большая часть моего имущества исчезла.

«Отнимут, все отнимут, увидишь», — вспомнил я слова охранника на пароходе.

Его слова оправдались не полностью. Взяли не все. Пока.

Мы продолжали таскать шпалы. Покончили с этим, принялись за длинные рельсы. Работа была очень тяжелая, но зато коллективная, с определенным ритмом и даже шутками.

Из рельсов мы соорудили что-то вроде моста — вверх по крутому берегу. По бокам приладили два стальных каната. По команде шесть человек с каждой стороны брались за канаты и медленно двигались вверх по мосту к вагонам. «Разом!» — кричал бригадир; «Разом!» — кричали мы. Но тут же воздух оглашали традиционные русские ругательства с нововведениями, привнесенными революцией. «Тащи! — кричал один. — Ты почему не тянешь, паразит?» — «Сам паразит, змея! — отвечал другой. — Сам не тянешь». Если кто оступится, остальные хохочут. «Разом!» — и рельс ложится на ровную площадку. Ему, рельсу, тоже достаются отменные ругательства.

Бывший заместитель редактора «Правды» тоже таскал рельсы. Больное сердце, постоянная температура, частый пульс не освобождают заключенного, тем более КРТД, от работы. «Кто не работает, тот не ест». Гарин тянул канат из последних сил. Урки смеялись над ним: «Скольких отправил на тот свет, жид, пока сам сюда не попал? Там у тебя были силы, а здесь нет, а?» Гарин молчал. Урки не отставали. Изо дня в день, на советской земле заместителя редактора «Правды» обзывали жидом. Не по-польски, а по-русски.

После каждых десяти дневных смен работы мы получали не выходной, а. десять ночных смен. Работа в ночную смену отнимала еще больше сил. Во время перекуров многие засыпали; если бригадир или прораб не в состоянии были их добудиться, в дело шел ружейный приклад часового. Но и ночью, даже белой, не обходилось без блата.

Как-то ночью меня пробрал озноб. Утром мы с Гариным отправились к лекпому. Под наблюдением советского стража здоровья измерили температуру. У меня оказалось около сорока.

—    Ступай в барак, — сказал лекпом. — Сегодня можешь не выходить на работу.

—    Сегодня? — удивленно переспросил я. — Только сегодня?

—    А ты что думал? — ответил лекпом. — Сразу отправлю в больницу? Приходи завтра, измерим температуру.

—    А ты что делаешь с градусником? — закричал лекпом Гарину. — Меня хочешь обмануть? Ты.

Гарин поправил градусник под мышкой.

—    Градусник не так стоял, — сказал он. — Я не подгоняю. Он может подтвердить, — кивнул Гарин на меня, — что в больнице у меня все время была высокая температура.

Гарину действительно не нужно было ничего делать, чтобы ртуть поднялась до тридцати восьми градусов. Посмотрев в большие, блестящие глаза Гарина, любой неспециалист мог понять, что перед ним тяжело больной человек. Но в советских лагерях наряду с детскими сроками (три года) существует и детская температура. 38 градусов? Какая это температура?

—    Иди работать, — сказал лекпом Гарину.

Три дня пролежал я на нарах с высокой температурой в компании клопов. Впервые с момента ареста мне стало жалко себя. На четвертый день градусник показал тридцать семь и одну.

—    Сегодня ночью выйдешь на работу, — сказал лекпом.

—    Сегодня ночью? У меня три дня подряд была высокая температура, я очень ослаб и должен, по крайней мере, еще день полежать.

—    Нельзя, выйдешь на работу.

Я продолжал протестовать.

Лекпом не выдержал и закричал:

—    Думаешь, мне приятно посылать тебя на работу? Я знаю, что ты слаб, но я сижу четыре года и должен отсидеть еще четыре. Начальник ругается, что я освобождаю слишком часто. Знаешь, чем это пахнет? Завтра меня, могут обвинить во вредительстве! Пошел работать, не подохнешь. Из-за тебя еще навесят новый срок.

Я вышел на работу. «Сколько раз организм может выдержать такое лечение?» — спрашивал я себя. Но и лекпом — лагерник, его тоже можно понять.