Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Очереди

Очереди

«Что дают?» — этот вопрос несется по просторам Советского Союза, из одного конца страны в другой. Советский гражданин никогда не спросит: «Что продают?» Он спрашивает: «Что дают?» — и, получив ответ, становится в конец очереди, и если очень повезет, то после долгого, утомительного стояния он купит на свои деньги то, «что дают». Некоторые даже не задают обычный вопрос и, увидев длинную очередь, занимают место в хвосте. В конце концов выясняется, что это очередь не за хлебом или мылом, а за квитанциями на. дезинфекцию.

В Джизаке я познакомился с еврейкой, у которой муж был русский. У нее было лицо ангела, но судьба обошлась с ней очень жестоко. В результате аварии у нее оказались парализованы обе ноги, и она на всю жизнь была прикована к инвалидной коляске. Ее муж, молодой, энергичный, высокий и красивый человек, был ей предан всей душой. Детей у них не было, и мужу приходилось после работы до поздней ночи простаивать во всевозможных очередях.

Женщина очень жалела мужа, которому приходилось после тяжелой работы стоять в очередях. Не раз она мне жаловалась на жизнь в очередях, отнимающих последние остатки времени и энергии у людей. Я спросил, когда появились в Советском Союзе очереди: еще до войны или с началом войны и потоком беженцев? В ответ она засмеялась: «У нас без очереди невозможно, — сказала она. — Очереди были и до войны, всегда были очереди. Мы этого не стыдимся. Мы знаем, что вам за границей жилось лучше. Но у нас зато имеются высокие цели. Главное — с нами Сталин. А теперь, Менахем Вольфович, расскажите, как было у вас, расскажите, пожалуйста. Как вы доставали продукты?

—    Очень просто, — ответил я ей. — Жена звонила утром в бакалейную лавку и заказывала булочки, масло, сыр, а потом мальчик-рассыльный приносил нам все заказанное домой.

Женщина долго весело смеялась.

— Почему вы смеетесь? — удивленно спросил я ее.

—    Менахем Вольфович, — ответила она, справившись с приступом смеха. — Ведь мы говорим, как друзья. Я рассказала вам правду об условиях жизни в нашей стране. Почему же вы повторяете слова капиталистической пропаганды?

—    Какой такой капиталистической пропаганды? — удивился я. — Я рассказал вам правду. Уверяю вас, что жена именно так и получала продукты, если ей не хотелось самой спуститься в магазин. Вы мне не верите?

— Бросьте, бросьте, Менахем Вольфович. Знаете, мне бы не пришло в голову обижать вас, почему же вы обижаете и оскорбляете меня, считаете дурочкой? Я кое-что слышала из пропаганды о жизни в капиталистических странах, но почему вы должны повторять эти нелепости? Я верю, что вам жилось, легче, чем нам. Но чтобы так, по телефону заказать масло, сыр. Да еще приносят домой?.. Бросьте, бросьте, Менахем Вольфович, и не рассказывайте мне больше сказки.

Все попытки убедить ее кончились провалом. Женщина смеялась и просила: «Бросьте, бросьте». Никак не могла и не хотела поверить, что можно жить без очередей, заказывать товары по телефону и получать с доставкой на дом такие «деликатесы», как масло или швейцарский сыр. Капиталистическая пропаганда — и все тут! Она и ее муж, ровесники революции, даже мечтать не могли о заказе по телефону. Может быть, они в душе желали избавиться от очередей, но сомневались в возможности этого. Если бы очереди немного уменьшились и пришлось простаивать в них меньше времени, они с радостью повторили бы вслед за Сталиным: «Жить стало лучше, жить стало веселей».

Создана целая наука об очередях в России, в которых стоят мужчины, женщины, старики, подростки и дети. Члены одной семьи сменяют друг друга, закрепляя тем самым место в очереди. Большие, многодетные семьи — это аристократия очередей. Им удается держать места в нескольких очередях одновременно. Труднее приходится малым семьям, холостякам вообще не позавидуешь.

В Свердловске я однажды встал в длинную очередь за хлебом. Стояло не менее тысячи человек. Простояв несколько часов, я заметно приблизился к окошку продавца. За моей спиной были уже сотни людей. Рост очереди за спиной человека здорово утешает и почему-то облегчает ожидание. Вдруг сообщили, что хлеб кончился. Радость человека, получившего хлеб последним в такой очереди, не сравнить ни с чем в мире. Остальные были разочарованы, но терпеливо ждали: обещали привезти новую партию хлеба. Надо ждать, чтобы сохранить место в очереди. Но прошло несколько часов, а хлеб не привозили. Кто-то вдруг закричал: «У кого карандаш?» У кого-то в голодной очереди нашелся огрызок химического карандаша, и он пожертвовал его на пользу общества. Человек с карандашом пошел вдоль очереди, предлагая каждому поплевать на ладонь. Потом он вывел на ладонях большими цифрами номер каждого в очереди. Я тоже получил свой номер и пошел прогуляться. Я прикинул: даже если хлеб привезут сейчас, мне придется ждать не менее двух-трех часов. Я отправился в город. Надеялся встретить советских евреев старого поколения. Хотелось узнать, нет ли здесь синагоги. Я встретил старых евреев, но синагогу

найти не смог. Зашел в агитпункт, просмотрел газеты и полистал сочинения Ленина. Углубившись в чтение, совершенно забыл про голод. Когда я вернулся к очереди, оказалось, что мой номер прошел, и мне пришлось стать в самый конец. Очередь не знает жалости.

Очередь не знает и вежливости. Молодой человек не уступит места старику, мужчина не пропустит вперед женщину или ребенка. Все голодны. Все дрожат от холода, всех ждет дома голодная семья. Очереди есть форма борьбы за существование, а вежливость бывает, когда есть существование без борьбы. Иногда пропускали вперед женщину с ребенком на руках, но чаще и того не делали. Взбудораженные нервным ожиданием, люди поясняли друг другу, что женщины нарочно приносят с собой младенцев, чтобы вызвать жалость и пролезть без очереди.

Об этом в очереди говорят: примазывается. Примазываются не только женщины с детьми, но и те, кто нарочно завязывает дружескую беседу со стоящими в очереди. Человек затевает невинный разговор со стоящим в начале, а когда остальные привыкают к нему, он понемногу втискивается в очередь и получает продукты. Это значит, что ему удалось примазаться. Но чаще это не проходит, и очередь разражается криком: «Эй, ты, чего примазываешься?!»

Постоянная нехватка продуктов в Советском Союзе заметно отразилась на характерном для русских гостеприимстве, и точно так же очереди почти полностью уничтожили вежливость в отношениях между людьми. В Ташкенте я поблагодарил женщину, отвесившую мне хлеб. Она повернулась к подруге и рассмеялась: «Слышишь? Он стоит в очереди, платит деньги и еще говорит спасибо!»

Если вежливостью в очереди не заразишься, то сыпным тифом в ней заразиться можно вполне. Узбеки рассказали мне, что эпидемии тифа здесь бывают каждый год. Основной распространитель болезни — очередь, так как за долгие часы давки вши свободно переходят от одного человека к другому. С этой заразой русские борются в основном при помощи санпропускников. Возле каждой бани установлены камеры, в которых поддерживается высокая температура. Одежду и белье вводят в камеру, высокая температура и пар убивают вшей. Русские очень гордятся этим гигиеническим сооружением. Советский солдат, служивший во Львове до гитлеровского вторжения, сказал мне: «Да, Львов красивый город, здесь много кинотеатров, ресторанов, но народ очень уж некультурный, во всем городе я не нашел ни одного санпропускника». Без этого «культурного достижения» положение с гигиеной в России было бы, несомненно, намного хуже, но тесные очереди обычно возрождали к жизни то, что умерщвлял перегретый пар.

Почему советские власти не ликвидируют очереди? Трудно найти удовлетворительный ответ на этот вопрос. Теоретически очередь ликвидировать нетрудно. Если бы в городе Джизак, например, власти открыли десять дополнительных пунктов по продаже хлеба, исчезла бы длинная очередь на грязных улицах города. Но, возможно, все не так просто, если принять во внимание организационные проблемы, связанные со снабжением двухсот миллионов человек. Власти, весьма возможно, заинтересованы в сохранении очередей. Очередь, лравда, вызывает внутреннее, скрытое озлобление, но человек привыкает к очереди (а к какой беде человек не привыкает?), а в очереди он думает лишь об одном: как бы добраться до заветного окошка, получить то, что «дают», не вернуться домой с пустыми руками.

Государственная система снабжения делает ненужным посредничество между изготовителем и потребителем. В Советском Союзе нет торговцев: товары продают торговые работники, находящиеся на государственной службе. Но неужели с ликвидацией класса торговцев в Советском Союзе исчезло само понятие торговля?

Слова Г арина: «У нас всегда всего не хватает» — относились, как я понял во время своих странствий, к предметам потребления. Целыми днями я ходил по Ташкенту в поисках обыкновенной зубной щетки, но так и не достал. Как трудно достать горелку для примуса! Сколько недель приходится искать стеклянный цилиндр для керосиновой лампы! Эта хроническая нехватка не должна вызывать удивления. Если единственный властелин является одновременно и единственным «кормильцем», он, естественно, ставит во главу своих забот не удобства потребителя, а потребности власти, и в первую очередь — развитие тяжелой промышленности и военные нужды.

Мои русские собеседники не скрывали, что, по их мнению, постоянная нехватка товаров объясняется исчезновением прослойки населения, в задачу которой входит забота о личных интересах граждан, иными словами — исчезновение торговцев. «Было бы хорошо, — говорили они мне, — если бы власти разрешили мелкую торговлю». Никто из русских, с которыми я беседовал, не сказал, что и заводы следует передать в частные руки. В то же время все желают расширения свободного колхозного рынка, то есть увеличения земельных участков, находящихся в частном пользовании крестьян. Особенно ярко выразил тоску по мелкой торговле человек, признавшийся в разговоре со мной, что он троцкист. Разумеется, встретился я с ним не в очереди, а на берегу Печоры. Этот человек, по национальности русский, начал беседу с похвал еврейскому уму. «Я был за Троцкого, — сказал он, — и всегда буду за него, пусть мне даже придется здесь умереть. Если бы Троцкий был у власти, наша жизнь стала бы совершенно иной: Троцкий знал, что хорошо для народа. Он требовал разрешить мелкую свободную торговлю».

Такого пункта в программе Троцкого не было, но интересно, что троцкист приписывал своему учителю желание народных масс.

Пока, однако, народные массы в России вынуждены довольствоваться тем, что «дают». Это не значит, что в Советском Союзе нет торговли. Напротив, торговля здесь процветает и не обходит ни один дом. Можно смело сказать, что нет в Советском Союзе человека, которому в жизни не приходилось заключать обменную или торговую сделку. Вряд ли в мире существует другая страна с таким огромным количеством взаимных торговых сделок. Это тоже один из парадоксов советской жизни: прослойка торговцев ликвидирована, и торговлей занимаются все. Во время пребывания в Джизаке мне однажды пришлось простоять в очереди за хлебом с четырех утра до позднего вечера. Несколько раз меня сменял шурин. Мы ждали хлеба. Время от времени объявляли, что хлеб должен поступить с минуты на минуту, но он все не поступал. Наконец, после целого дня ожидания, нам сообщили, что хлеба не будет, так как сломалась какая-то машина на мельнице и в пекарне кончилась мука! Длинная очередь на глазах растаяла — люди пошли домой без хлеба. Их семьи напрасно ждали дневного пайка.

Назавтра я снова пошел в очередь и подал раздатчице восемь талонов, на всех обитателей нашего домика за два дня.

—    Почему вы даете мне вчерашние талоны? — спросила раздатчица.

—    Что значит «почему»? Вчера мы хлеб не получили, на мельнице что-то сломалось.

—    Думаете, я не знаю, что случилось на мельнице? Знаю, что вчера вы хлеба не

получили. Но обошлись, пережили? Значит, все в порядке. За вчерашний день мы хлеб не выдаем. Возьмите на четыре карточки.

Напрасно я убеждал ее, она твердила свое: «Пережили? Значит, все в порядке». Это тоже один из законов советской очереди.

Но самый важный урок я извлек, стоя в другой очереди. Все, ожидавшие вместе со мной дневной паек, были голодны. Хлеб был фактически единственной едой. Только немногие могли себе позволить купить на колхозном рынке головку лука или редьку вдобавок к хлебу. Почти сутки стояли они, терпеливо ожидая, не произнося ни одного недовольного слова, ни одной жалобы на порядки. Когда после двадцати часов ожидания было объявлено, что хлеба нет, они без жалоб разошлись по домам. В любой другой стране вспыхнул бы хлебный бунт; в Советском Союзе массовый голод не сопровождается беспорядками.

Я понял, что, вопреки принятому мнению, можно изменить природу человека. Советский режим сумел во многом изменить природу своих граждан, отодвинуть предел страдания, до которого человек может безропотно терпеть. Как этого достигают? Спросите

НКВД и очередь — им известен метод, которым это достигается, и цена, которую за это платят.

В небольшом поселке на полпути между Самаркандом и Бухарой мне сказали, что местный раздатчик хлеба — еврей. Когда-то я слышал, что бухарские евреи сумели сохранить знание библейского языка и даже при советском режиме умудряются обучать Торе своих детей. Поэтому я решил попытать счастья и, протягивая раздатчику карточки, спросил на иврите: «Бейт-кнесет йеш по?» («Синагога здесь есть?»).

Раздатчик посмотрел на меня и спросил на иврите:

—    Вы еврей?

Синагоги в городке не оказалось. Но в этом городке у меня хлеба было вдоволь. Еврейская солидарность иногда срабатывает и в Советском Союзе.

Но чаще в очредях приходилось сталкиваться с «солидарностью» другого рода. Почти не было очереди, в которой не слышалось бы:

—    Эй, Абрам, чего толкаешься?

—    Иван воюет в окопе, Абрам торгует в рабкоопе.

— Знаешь, один Абрашка приехал вчера как бедный беженец, а нашли у него чемодан червонцев.

—    Евреи на фронт не идут, дело известное, а чего им идти на фронт? Разве не хватает русских?

Слово «жид» я в очередях почти не слышал. Если не считать концлагерь, я слышал его в России всего один раз. Я шел по центральной улице Ферганы и видел пьяного, который по-русски кричал: «Вырезать всех жидов!»

Разговоры трезвых в очередях помогают понять, каким образом «разрешен» в Советском Союзе еврейский вопрос. Про «хитрого Абрама» говорили в основном подростки лет 15-17, в основном комсомольцы. Значит, они слышали это в школе или дома, а может быть — и в школе, и дома.