Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Признаю или признаюсь

Признаю или признаюсь

Как-то вечером меня вызвали на допрос необычно рано — я не успел даже прилечь. Оказалось, что это последний вызов к следователю.

—    Сегодня вечером, — сказал он, — заканчивается следствие. Нам остается только подписать заключительный протокол.

—    А когда будет суд, гражданин следователь? — спросил я его.

На этот раз он не попрекнул лишним вопросом и ответил вежливо, с пониманием:

—    Это не зависит от меня. Мое дело — следствие. Дату суда установят другие. — Говоря это, он принялся что-то писать и тут же зачитал кратко сформулированную запись:

«Признаю себя виновным в том, что был председателем организации Бейтар в Польше, отвечал за деятельность организации и призывал еврейскую молодежь вступать в ряды Бейтара».

—    Подпишите, пожалуйста, — вежливо сказал следователь, — и сможете вернуться в камеру. На этом следствие кончается.

—    Гражданин следователь, — сказал я, — вы все очень точно сформулировали, и я это, разумеется, подпишу, но прошу внести в текст одно изменение.

—    Какое изменение? Снова изменение? Ведь все так просто.

—    Это верно, и изменение касается только первого предложения. Вместо «признаю себя виновным в том, что был», я прошу написать «признаю, что был». Все остальное в полном порядке, и я готов это подписать.

Впервые следователь не был в состоянии меня понять:

—    Как это не писать «признаю себя виновным»? Ведь вы сами признали, что возглавляли ваше движение, что отвечали за его деятельность, что часто ездили по городам Польши и призывали еврейскую молодежь вступить в организацию. А что я написал? То, что вы сказали. Так с какой стати вносить изменения и переписывать все заново?

—    Гражданин следователь, — пытался я ему втолковать, — у меня нет никаких претензий к содержанию протокола. Я говорил, что возглавлял Бейтар в Польше и готов теперь сказать то же самое. Но я не могу подписаться под словами «признаю себя виновным». Мне ясно, что вы считаете это ужасной виной, но я в этом никакой вины не вижу. Напротив, я считаю, что выполнял свой долг, в этом был смысл моей жизни, и я попытаюсь все это объяснить на суде.

Следователь снова не понял. Судя по его поведению, он не притворялся и действительно не был в состоянии переварить мою новую «талмудическую» причуду.

«Я признаю себя виновным в том, что был״» — это обычная формулировка заключительного протокола; с какой же стати я требую изменений?

—    Скажите, — беззлобно спросил следователь, — вы были председателем Бейтара в Польше или не были?

—    Был.

—    Что же вы теперь мне голову морочите? Был — значит, виновен!

—    Нет, гражданин следователь, не виновен. И в этом вся разница между нами. Вы считаете преступлением мою деятельность в качестве сиониста, бейтаровца, а я считаю, что служил своему народу. Я понимаю, что суд будет судить меня по советским законам и, возможно, с моим мнением не посчитается. Но вы хотите, чтобы я сам написал «признаю себя виновным». Этого я сделать не могу, так как я не считаю себя виновным.

Следователь начал сердиться:

—    Ну и не подписывайте! Думаете, нужна мне ваша подпись? Я могу передать протокол прокурору и без вашей подписи.

Я промолчал.

Следователь изменил тон:

—    Но я всегда так формулирую протокол. Почему вы не подписываете? Ведь я написал, то, что вы мне говорили, почему же вы не подписываете?

Я повторил свои аргументы.

Он стоял на своем.

Напрасно искал я в своем скудном словаре другие слова, чтобы понятнее объяснить сказанное.

Тогда он начал угрожать.

Я весь внутренне сжался. «Это испытание, — сказал я себе. — Возможно, решающее испытание. Если не настою на своем, не будет смысла в моей жизни. «Я признаю себя виновным в том, что был руководителем Бейтара»? — Нет, ни в коем случае. Пусть делает что хочет, я не подпишу. Боже, не оставляй меня.».

Молитва вырвалась из сердца, но я не почувствовал, что и губы нашептывают слова.

—    Что вы сказали? — крикнул следователь.

—    Ничего не сказал, гражданин следователь.

—    Как это не сказал? Вы что, в лицо врать мне надумали? Я ясно слышал, что вы говорили!

—    Я ничего не сказал; просто разговаривал сам с собой.

Следователь громко рассмеялся.

—    Посмотрите на него! — смеялся следователь. — Он уже сам с собой разговаривает. Юрист разговаривает сам с собой — видали? Не говорите сами с собой, — обратился он ко мне. — Лучше послушайте, что я вам скажу. А я вам скажу, что вы должны подписать протокол. Иначе будет плохо.

Смех следователя меня глубоко задел, но я не реагировал. Я был даже доволен улучшением атмосферы.

—    Гражданин следователь, — сказал я, — прошу понять, что я не могу подписаться под словом «виновен». Ведь в конце концов я прошу только изменить два слова в тексте. Для меня это очень важно, но какое это имеет значение для следователя? Ведь в любом случае материал будет передан в суд и судьи установят, виновен я или нет.

—    Вы меня не учите, что важно и что не важно для следствия. Я снова советую вам по-хорошему: подпишите, и идите себе в камеру.

—    Не могу, гражданин следователь, и думаю, что, подписав, я многое потерял бы и в ваших глазах. Ведь вы тоже идеалист.

—    Я не «идеалист», — издевательски прервал меня следователь. — Я коммунист, и для меня главным является исторический материализм.

— Нет, нет, — поторопился я устранить недоразумение, — я имел в виду не философскую проблему материализма и идеализма, а хотел сказать, что вам несомненно близко понятие идеала, большой цели. За свои идеалы вы ведь и жизнь готовы отдать.

—    Конечно, если потребуется, я готов в любую минуту отдать жизнь за победу революции, за советскую родину.

—    Я тоже готов.

—    На что вы готовы?

—    Отдать жизнь за свои идеалы.

—    Какие у вас идеалы? Кукольная комедия — это идеал? За то, что вы называете идеалом, не стоит даже волос отдать, не то что жизнь. Да и кому нужна ваша жизнь? Вы человек молодой, образованный. Вы говорили, что хотите служить своему народу. До сих пор вы не народу служили, а его врагам, врагам всего человечества. Вы совершили очень серьезные преступления, и не знаю, что решит суд, но, если будете вести себя хорошо, вам, возможно, будет предоставлена возможность когда-либо действительно служить своему народу. Разумеется, сначала придется пройти период воспитания и перевоспитания.

—    Если Бог мне поможет, — сказал я как бы самому себе, — может быть, и в самом деле смогу еще оказаться полезным своему народу.

—    Бог? Вы верите в бога?

Без задних мыслей я вызвал перемену темы.

—    Да, разумеется, я верю в Бога.

—    Вижу, что и в этой области потребуется перевоспитание. Но должен сказать, что от вас, Менахем Вольфович, я такой глупости не ожидал. Вы человек образованный, как же вы можете верить в бога?

—    Я знаю ученых, профессоров, которые верят в Бога.

—    Глупости! Ученый в бога не может верить! Те, кого вы имеете в виду, только говорят о своей вере. Они наемники буржуазии. Кстати, вы можете объяснить мне, почему вы верите в бога?

— Это очень трудно объяснить, вера не поддается словесному, умственному объяснению.

—    То-то же, вера в бога противоречит человеческому уму. Но почему вы верите?

—    Вера не противоречит уму. Человек своим умом понимает, что некоторые вещи разуму недоступны, и поэтому он начинает верить в высшую силу.

—    Есть вещи, недоступные разуму? Нет таких вещей. Наука может ответить на любой вопрос.

—    Во всяком случае, наука не в состоянии решить проблему жизни и смерти.

—    Кто рассказал вам эти сказки? Биология объясняет все, что относится к жизни и смерти.

—    Я имел в виду не жизненные процессы, а загадку жизни. Не биологическое развитие, а так называемую первичную причину, которую наука не в состоянии объяснить. Наука достигла многого, но она не в состоянии вернуть жизнь мертвой мухе.

—    Что вы говорите? Нет вещи, которую наука не могла бы объяснить? Это вопрос времени и развития науки. Двести лет назад человек знал меньше, чем он знал сто, лет назад. А мы знаем намного больше того, что люди знали сто лет назад. Наука развивается. И в один прекрасный день не останется ничего загадочного. Я верю в науку и поэтому не верю в существование бога. Вы говорили о загадке жизни, а известно вам, что в Советском Союзе медицина сумела уже вернуть к жизни умерших людей?

—    Нет, об этом я не читал.

—    А я говорю вам, что это факт. Я сам читал об операциях на сердце, вернувших жизнь умершим. Верно, люди эти прожили недолго, но речь идет о начале пути. Уверен, что наша наука разрешит эту задачу. Я хочу, чтобы вы знали, в каком отсталом мире вы жили до сих пор. Если найду журнал со статьей, постараюсь передать его в камеру. Вам уже разрешается читать в камере?

—    Нет, мы книг не получаем, и мои две книги я тоже до сих пор не получил.

—    Ах да, только по окончании следствия арестованным разрешается читать.

Хорошее настроение покинуло его с той же внезапностью, что и появилось. Он вернулся к прежней теме.

—    Хватит о философии. После следствия вы тоже сможете получить книги. Но вы сами оттягиваете окончание следствия, отказываясь подписать протокол.

—    Я хочу подписать, гражданин следователь, но прошу заменить два слова, всего два слова.

—    Снова! Что изменить? Что я должен менять? Я написал все, как вы говорили. Говорили, что были председателем польского Бейтара, я так и написал.

—    Да, но я не виновен.

—    О, еще как виновен! Вы даже сами не знаете, как вы виновны.

Спор продолжался много часов подряд с легкими вариациями. Были угрозы, увещевания и изнурительные повторения тех же аргументов.

Вдруг дверь комнаты отворилась, и вошел коллега следователя, майор НКВД.

—    Ну что скажешь? — обратился к нему мой следователь. — Он отказывается

подписать.

—    Что отказывается подписать? — удивленно спросил майор.

—    Протокол,

—    Что? Я вижу, — обратился майор ко мне, — что вы хотите играть роль героя. Видали мы таких героев. Советую вам, для вашей же пользы, подписать. Вообще вам повезло, что у вас такой следователь, но я вижу, что он слишком хорош для вас. Вы почему не хотите подписать?

—    Гражданин майор, — сказал я, — я не герой и не играю такой роли. Но это вопрос веры. Я не могу подписать, что признаю себя виновным в вере в свои идеалы.

—    О чем он говорит? — спросил майор моего следователя.

Следователь зачитал ему текст протокола и добавил:

—    Вот это он не хочет подписывать.

—    И это вы отказываетесь подписать? — снова обратился ко мне майор. — Ведь это правда, как же вы отказываетесь подписаться под правдой?

Я собирался снова — в который раз! — повторить свои аргументы, но, к моей великой радости, меня вдруг осенила замечательная идея, притом чисто юридическая:

—    Гражданин майор, — сказал я, — я готов в любую минуту подписать этот протокол, но как могу я писать, что я виновен? Ведь я собираюсь защищать себя и думаю, что имею на это право. Я предстану перед судом и постараюсь доказать свою невиновность. Это моя единственная возможность, но как смогу я защищать себя перед судом, если еще до этого признаю свою вину?

Услышав это, майор сказал — не мне, а своему товарищу, но обращался он будто к самому себе:

—    Суд! Подавай ему трибуну, трибуну для его красноречия! Кого вы хотите убедить, — снова обратился он ко мне, — нас, старых чекистов?

С момента своего ареста я в первый раз услышал это привычно вызывающее ужас слово: «чекисты». С какой гордостью оно было произнесено! Но чекист сказал и нечто более важное: он не повторил обещания своего товарища: «Будет    суд», а    прокричал:  «Суд! Дайте ему трибуну!» С этими словами он вышел из комнаты.

С нескрываемым разочарованием в голосе я обратился к следователю:

—    Вы несколько раз говорили, гражданин следователь, что будет суд, а теперь из слов майора я могу понять, что суда не будет.

—    Не он, а я ваш следователь. Я сказал, что будет суд, — значит,    будет!    Но сначала

надо кончить следствие. Подпишите протокол, и кончим.

С этого момента я отбросил все идеологические аргументы и ухватился за юридическую формулу: если подпишу, что виновен, — как смогу я защищать себя на суде?

Почти всю ночь продолжались пререкания о заключительном протоколе и двух словах. Наконец следователь сказал:

—    Вы вредите самому себе. Мне, по правде говоря, все равно. Ваша вина ясно доказана. Но хватит, я чувствую отвращение к вам, вы для меня все равно, что обезьяна, африканская обезьяна, и я не хочу вас больше видеть. Я выбрасываю слово «виновным» и пишу: «Признаюсь, что был.»

Я ликовал. На ругань не обращал уже никакого внимания.

Близость русского и польского языков помогла мне уловить разницу между словами «признаюсь» и «признаю». Я попросил следователя изменить и это слово. Он не удостоил меня ответом, порвал на мелкие клочки протокол, написал его заново и прочитал новый текст:

«Признаю, что был председателем Бейтара в Польше».

Я поставил свою подпись, и меня увели в камеру.