Ноябрь 2017 / Кислев 5778

Приложение

Отрывки из книги Ф.Гернека ”Альберт Эйнштейн. Жизнь во имя истины, гуманизма и мира”.

Книга Фридриха Гернека неоднократно печаталась на немецком языке в ГДР (еще до воссоединения двух Германий). По-русски она вышла в свет в Москве в 1966 г. в издательстве "Прогресс”, перевод ее выполнен по второму немецкому изданию В. Я. Фридманом. В ней собрано много материалов о том, как вместе с научными открытиями у Эйнштейна зарождалась ненависть к любым видам насилия, в том числе к антисемитизму. Как справедливо сказано в предисловии к русскому изданию, "нельзя не быть благодарным автору за его старания восстановить события, которые лишили Германию ее крупнейшего мыслителя, события, которые превратили борьбу за научную истину в борьбу политическую".

Редакция сочла возможным и полезным в качестве приложения к настоящему сборнику дать те фрагменты из книги Ф. Гернека, которые, на наш взгляд, имеют непосредственное отношение к тематике данного сборника.

Даже на вершине мировой научной славы Эйнштейн был "аутсайдером” в обществе. На некоторых острых наблюдателей, как, например, на гейдельбергского социального психолога и демократического политического деятеля Вилли Гельпаха, он производил впечатление некоторой отрешенности от мира и почти детской доверчивости.

Такому отношению к действительности способствовала определенная черта характера Эйнштейна. Уже с ранних лет он испытывал отвращение к любой форме "стадности”. "Чтобы быть безукоризненным членом стада баранов, надо прежде всего самому быть бараном”, — писал он позднее в своих "Афоризмах для Лео Бека”. Но на формирование этого его "отшельничества”, несомненно, оказали влияние и социальные причины.

В католической средней школе, которую Эйнштейн посещал в Мюнхене, поскольку она была ближе всего расположена к дому его родителей, Альберт был единственным евреем в классе. В то время, в конце 80-х годов, антисемитизм уже пустил глубокие корни в Германии. Подогреваемый националистически настроенными преподавателями, он оказал свое пагубное влияние на воспитание молодежи.

В Берлине историк Генрих фон Трейчке на лекциях в университете и в своих книгах открыто пропагандировал антисемитские взгляды. При этом он пустил в обиход подлую фразу, которой через полстолетия суждено было стать преступным призывом к действию: ”Евре:? наше несчастье!” Расовая ненависть становилась заметной и в других немецких городах. Баварская столица, которая несколько десятилетий спустя стала источником распространения самого зверского антисемитского движения, какое только знала история, в этом отношении, конечно, не составляла исключения. Молодому Эйнштейну пришлось - пусть и в умеренных формах — на себе испытать ненависть против евреев. Для такого тонко чувствующего человека это не могло пройти бесследно.

Таким образом, рано развивавшаяся отчужденность Эйнштейна в значительной степени выглядит как выражение протеста против окружающего его мира немецкого мещанства с его националистическим высокомерием и "расовыми” предрассудками.

С ранних лет Эйнштейн был человеком бесстрашным. Свои убеждения он всегда высказывал прямо и откровенно. К боязливым и робким, с которыми ему особенно пришлось познакомиться среди его академических собратьев по профессии и с каковыми ему довелось также встретиться при его гуманных хлопотах по созданию еврейского национального очага в Палестине, у него не было других чувств, кроме презрения и насмешки.

О том, каким язвительным Эйнштейн при этом иногда умел быть, говорит небольшое стихотворение, известное из уст артиста Эдуарда фон Винтерштейна, знавшего его наизусть; сам он узнал его от своих швейцарских друзей.

Когда один швейцарский сионист выразил свою озабоченность в связи с тем, что Эйнштейн якобы слишком откровенным высказыванием своих взглядов повредил общему доброму делу, он 2 февраля 1943 года получил из Принстона в ответ следующие иронические строки:

Чтоб я, болтая иногда,

Евреям не принес вреда,

Создам, дабы давал совет,

Из обос... нцев Комитет.

Уж не таится ль где беда —

Он вмиг разнюхает всегда!

Тебя ж, бесценный друг, возьму Я в председатели ему.

В своей ранней молодости, особенно в бернский и цюрихский периоды, Эйнштейн был настроен совершенно атеистически и был полностью равнодушен к вопросам религии. Позднее он высказался за очищенную ”от шлаков антропоморфизма” ”космическую веру”, которую он рассматривал как сильнейшую и благороднейшую движущую пружину научного творчества. Он был проникнут убеждением, что источник стремления к истине и познанию возникает на религиозной почве. Естествознание без религии казалось ему хромым, а религия без естествознания — слепой.

При этом Эйнштейн недвусмысленно выразил свою приверженность пантеистической концепции бога Спинозы: ”Бог= Природа”. Он писал: "Связанное с глубоким чувством убеждение о высшем разуме, который обнаруживает себя в чувственно воспринимаемом мире, образует мое понятие Бога; его можно, стало быть, пользуясь обычной формой выражения, обозначить как "пантеистское” (Спиноза)”. При этом он добавляет, что вероисповедные традиции он может рассматривать лишь в историческом и психологическом планах; никаких других отношений к ним он не имеет.

Ясное выражение приверженности к спинозистскому пантеистическому восприятию природы Эйнштейн сделал и в часто цитируемой телеграмме в ответ на вопрос одного американского раввина. Обеспокоенный заявлением одного кардинала, что создатель теории относительности является безбожником, благочестивый еврей телеграфно запросил Эйнштейна, верит ли он в Бога. Эйнштейн телеграфировал ему в ответ: ”Я верю в Бога Спинозы, проявляющегося в гармонии всего сущего, но не в Бога, занимающегося судьбами и поступками людей”.

Некролог, посвященный Эйнштейном его другу Ратенау, которого он высоко ценил как "человека с ясным взглядом и теплым чувством”, заканчивался словами: "Я сожалел, что он стал министром. При той позиции, которую значительная часть образованных слоев Германии заняла по отношению к евреям, наиболее естественной, по моему убеждению, должна быть гордая сдержанность евреев в общественной жизни. Но я все же не ожидал, что ненависть, ослепление и неблагодарность могут зайти так далеко. Тем же, кто руководил нравственным воспитанием немецкого народа за последние пятьдесят лет, мне хотелось бы крикнуть: "Узнайте их по их плодам”.

1920 год начался для знаменитого ученого с печального события. Его тяжело больная мать, приехавшая из Швейцарии в Берлин к своему "Альбертле”, несмотря на трогательную заботу сына, вскоре скончалась. Передают, что Эйнштейн намеревался сказать над могилой несколько слов благодарности матери, но был настолько взволнован, что после первых фраз не смог продолжать и замолчал.

Примерно на то же время приходятся первые организованные нападки против демократически мыслящего ученого. В начале февраля 1920 года реакционно настроенные студенты попытались сорвать его лекцию в Берлинском университете. Инцидент был заглажен после того, как студенческая делегация выразила ему свое сожаление и просила Эйнштейна продолжать чтение лекций. Однако вскоре после этого вне стен университета началась планомерная клеветническая кампания против создателя теории относительности.

Травлей руководила группа отъявленных антисемитов, сорганизовавшаяся под вывеской "Объединение немецких естествоиспытателей для поощрения чистой науки". Одним из ее основателей был известный своими экспериментальными работами, но архишовинистически и фашистски настроенный гейдельбергский физик Филипп Ленард. На первых порах он еще старался оставаться в тени, но через несколько недель, на съезде естествоиспытателей в Бад-Наугейме, выступил с провокационными выпадами против Эйнштейна и вскоре превратился в одного из подлейших врагов ученого.

Уже в конце 1919 года Эйнштейн писал своим голландским коллегам, что в Берлине царят "сильный антисемитизм и неистовая реакция", по крайней мере среди так называемых "образованных". Теперь же антисемитизм и реакция перешли в наступление против Эйнштейна, хотя вначале еще под флагом деловой "критики” его учения.

В августе 1920 года "Объединение" организовало в зале Берлинской филармонии "диспут" по теории относительности, на который был приглашен и Эйнштейн. Первый оратор обещал, правда, "деловой” научный спор с теорией относительности, но его выступление неоднократно прерывалось возгласами ”к делу!”. В высшей степени "деловая” реакция оратора на это свелась к угрозе, что устроители диспута заранее рассчитывали на подобные реплики и предусмотрели необходимые меры, чтобы выставить неугодных нарушителей за дверь. Эйнштейн обвинялся в плагиате, в "научной зауми” и личной саморекламе.

Второй оратор, берлинский физик, пытался атаковать Эйнштейна с научной стороны и выставить его на осмеяние публики. Главная роль при этом была отведена "парадоксу близнецов”.

Истинные цели и политический "смысл” всего этого предприятия стали очевидными, когда после окончания диспута один националистический студент крикнул: "Хватит, этому паршивому еврею надо бы разорвать глотку!”

Но вскоре антисемитская реакция еще более обнаглела. В одной из выходивших в Берлине газет дважды содержался призыв к убийству Альберта Эйнштейна. Так же как до этого контрреволюционные листовки и плакаты требовали: "Убейте Либкнехта!”, так теперь антисемитский и фашиствующий сброд кричал: "Убейте Эйнштейна!" И как тогда, так и теперь у веймарской "демократии" не нашлось прокурора, который бы пресек эти открытые подстрекательства к убийству.

"Критика" теории относительности Эйнштейна, следовательно, с самого начала имела грязную и преступную политическую подоплеку. В одной газете совершенно справедливо говорилось о "политической кампании против Эйнштейна". Ученый был прав, когда сказал одному журналисту, что даже физики, выступающие против его теории, делают это — как ему кажется — в конечном счете из политических соображений.

Теория относительности стала объектом политических столкновений. Борьба против Эйнштейна была борьбой против демократии и гуманизма.

Когда перелистываешь газеты тех месяцев, почти в каждом номере наталкиваешься на заметки, комментарии или стихи за или — большей частью — против Эйнштейна и теории относительности. В выходившей в Кельне газетке одно из таких "стихотворений” начиналось словами:

Еврей Эйнштейн поведал всем,

Что Время — спятило совсем.

Трудна теория, но все же

На время то точь-в-точь похожа.

Неумную и наглую антисемитскую травлю, проводившуюся против "еврея Эйнштейна” многими листками с помощью подобных дурацких стишков, одна газета левого направления высмеяла в пародии со следующим рефреном:

Гип-гип, гав-гав, эй-эй,

Еврей!

После провокационной инсценировки в филармонии Эйнштейн заметил одному газетному репортеру: "Я чувствую себя так, как некто, лежащий в хорошей постели, но все время страдающий от клопов" — и добавил: "В Берлине со стороны моих ближайших коллег я встречал лишь предупредительность в наилюбезнейшей форме. Но в течение нескольких месяцев, с тех пор как стали известны результаты английских экспедиций по наблюдению солнечного затмения, подтвердившие мои предсказания, меня с известной стороны преследуют совершенно неделовым образом".

Славной страницей в истории деятелей немецкой науки останется то, что три выдающихся специалиста-физика — Лауэ, Нернст и Рубенс — немедленно опубликовали в печати заявление, в котором они страстно выступили в защиту личности Эйнштейна и дали отпор ведущейся против него гнусной кампании.

В заявлении, написанном Лауэ, говорилось: ”На вчерашнем собрании в филармонии, на котором должна была обсуждаться теория относительности Эйнштейна, были сделаны не только нападки на его теорию, но, к величайшему прискорбию нижеподписавшихся, и злостные выпады против его личности как ученого”. Три физика указали на то, что созданию теории относительности предшествовала ”беспримерно глубокая работа мысли”, что Эйнштейн, и помимо своих релятивистских исследований, создал непреходящие ценности и поэтому его влияние на научную жизнь не только Берлина, но и всей Германии, трудно переоценить.

В заключение авторы заявляют: "Все, кто имеет счастье стоять близко к Эйнштейну, знают, что никто не может превзойти его в уважении к чужим духовным результатам, в личной скромности и отвращении к рекламе. Справедливость требует от нас без промедления выразить это наше убеждение, тем более что вчера вечером для этого возможность отсутствовала”.

Сам Эйнштейн тоже высказался в печати по поводу дискуссии в филармонии — в номере газеты ” Берлинер Тагеблатт” от 27 августа 1920 г. ” Грубые оскорбления и гнусные обвинения” против его личности он отмел одним движением руки; что же касается выдвинутых против него специально научных лжеаргументов, то он их подробно проанализировал. Свой ответ он снабдил ироническим подзаголовком: ”По поводу антирелятивистского акционерного общества”. ”У меня есть веские основания полагать, — писал Эйнштейн, — что мотивы, отличные от стремления к истине, лежали в основе этого предприятия”. В скобках он добавил: "Если бы я был немцем-националистом, со свастикой или без нее, а не евреем со свободными интернациональными взглядами, то...” Он ответил только потому, что друзья настойчиво рекомендовали ему сделать это, чтобы стала известной и его точка зрения.

Близкие друзья Эйнштейна считали, что этот шаг ученого не был удачным. Он вступил в полемику с людьми, которые заслуживали лишь презрения с его стороны. Это, безусловно, верно. Ответ Эйнштейна, однако, чрезвычайно показателен. Из него видно, насколько ясно ученый распознал политическую подоплеку направленной в его адрес ”критики”.

Несколько дней спустя немецкую печать облетело сообщение, что Эйнштейн, оскорбленный начатой против него травлей, намерен покинуть Берлин и Германию. ”Если бы ”Объединению” удалось, — писал Макс фон Лауэ в газетной заметке от 4 сентября 1920 года, — то, чего оно — по характеру применяемых им методов — добивалось, а именно, изгнать этого человека из Берлина, то и оно тем самым приобрело бы непреходящую известность”.

Прогрессивные газеты выразили свое сожаление по поводу предполагаемого намерения ученого; они подчеркивали, что ”Эйнштейн вновь высоко поднял престиж Германии и ее научную славу, которые ”старогерманские” профессора сумели втоптать в грязь, и что он в подлинном смысле является ”слитком немецкой валюты”. Реакционные же антисемитские листки торжествовали: ”Эйнштейн смывается. Будем надеяться, что о нем можно будет сказать словами Орлеанской девы: ’Он уже не вернется никогда!’”

На деле голландские друзья Эйнштейна, озабоченные его судьбой, действительно предложили ему кафедру в Лейдене. Однако он отклонил это предложение. Как вытекает из переписки, он рассматривал бегство из Берлина как предательство по отношению к его коллегам по профессии, которые с таким уважением и любовью относились к нему и так бесстрашно выступили в его защиту. При этом он в первую очередь имел в виду Лауэ, Нернста и Рубенса, но, наверное, также Планка и Габера. Однако Эйнштейн выразил готовность принять звание экстраординарного почетного профессора в нидерландском Королевском университете в Лейдене и время от времени читать там лекции.

Голландская ”выездная” профессура оставалась за ним с 1920 г. вплоть до того времени, когда он окончательно покинул Европу в 1933 году.

Теперь его часто можно было видеть в пути — между огромным, шумным, политически неспокойным Берлином и маленьким, тихим и мирным университетским городком Голландии, где он особенно уютно чувствовал себя в доме своего друга Эренфеста. "Здесь завидная жизнь, — писал он в мае 1920 года из Лейдена Фрицу Габеру. — Наука, приветливость и сердечность. Вчера весь день провел у Лоренца: это чудесный человек”.

В одной из комнат квартиры Эренфеста для берлинского гостя всегда был приготовлен столик с молоком, сыром, печеньем и фруктами. ”Что нужно еще человеку, кроме этого, да еще разве скрипки, кровати, стола и стула?” — как-то радостно воскликнул он. Эйнштейн был счастлив, что может чувствовать себя здесь совершенно непринужденно. Один из его голландских коллег позднее так отозвался о нем и его визитах в Лейден: ”Все, кто тогда соприкасался с Эйнштейном, очень любили его. В нем были простота и достоинство великого человека”.

Антисемитская травля в Берлине оказала существенное влияние на отношение Эйнштейна к сионизму.

Альберт Эйнштейн разъяснил в 1921 году причины, приведшие его к сионизму. ”Вплоть до недавнего времени я жил в Швейцарии, — писал он, — и пока я был там, я никогда не сознавал своего еврейства, и в моей стране не было ничего, что влияло бы на мои еврейские чувства и оживляло бы их. Но это изменилось, как только я переселился в Берлин. Там я увидел бедствия многих молодых евреев. Я видел, как их антисемитское окружение делало невозможным для них добиться систематического образования и обеспеченного существования. Эти и подобные им переживания пробудили во мне еврейско-национальные чувства”.

Восемь лет спустя Эйнштейн объяснил баденскому статс-секретарю и профессору университета Гельпаху, почему он считает сионистское движение необходимым. ” Когда я 15 лет назад приехал в Германию, — писал Эйнштейн, — я впервые узнал, что я еврей, причем сделать это открытие помогли мне больше неевреи, чем евреи. Я наблюдал недостойную мимикрию талантливых евреев, при виде которой сердце у меня истекало кровью. Я видел, как школа, юмористические журналы и бесчисленные факторы культуры нееврейского большинства надламывали чувство собственного достоинства даже лучших моих сородичей, и чувствовал, что так дальше не должно продолжаться. Тогда я понял, что лишь совместное дело, которое будет дорого всем евреям в мире, может привести к возрождению народа. Подвиг Герцля состоял в том, что он осознал и со всей энергией указал на то, что при существующей традиционной позиции евреев создание национального очага, или — более точно выражаясь — центра сосредоточения, в Палестине и было таким делом, на котором можно было объединить усилия”.

Эйнштейн, который в этих высказываниях полностью солидаризируется с идеями сионистов, останавливается также на упреке Гельпаха, что сионистское движение представляет собой одну из форм Национализма”. Он писал: ”Вы называете все это национализмом, и в этом есть доля правды. Но стремление к объединению, без которого мы в этом враждебном мире не можем ни жить, ни умереть, всегда можно обозначить этим некрасивым словом.

Во всяком случае, это национализм, который стремится не к власти, а к достоинству и оздоровлению”. Заканчивая свою аргументацию, Эйнштейн добавляет: "Если бы нам не приходилось жить среди нетерпимых, бездушных и жестоких людей, я был бы первым, кто отверг бы национализм в пользу универсальной человечности!”

Вначале он прежде всего считал необходимым поддержать усилия по созданию еврейского университета в Иерусалиме. Для этой цели он совместно с вождем сионистского движения, химиком и политическим деятелем Хаимом Вейцманом, который в 1948 году стал первым президентом вновь созданного государства Израиль, предпринял поездку по Соединенным Штатам Америки. Эта поездка должна была послужить пропаганде сионистской идеи и сбору средств для запланированного основания университета в Палестине. Эйнштейн так энергично содействовал осуществлению именно этого плана потому, что он по собственному опыту в Германии знал, что еврейские ученые во многих культурно развитых странах не имели возможностей для свободной деятельности.

В письме от 8 марта 1921 года Эйнштейн изложил своему другу Соловину побуждения, заставившие его предпринять турне по Америке. ”Я без особого удовольствия еду в Америку, — пишет он, — и делаю это только в интересах сионистов, которые вынуждены выклянчивать доллары для учебных заведений в Иерусалиме, причем мне надлежит играть роль "знатного покровителя” и "приманки”. Если бы мы в какой-то степени могли заменить друг друга, я охотно предоставил бы им поехать вместо меня. Но, с другой стороны, я делаю все, что могу, для моих сородичей, с которыми повсюду так подло обращаются”.

Визиты в Америку и Англию были поставлены в вину Эйнштейну. После его возвращения в Берлин на заседаниях академии соседние с его местом кресла некоторое время оставались незанятыми, если в зале было достаточно свободных мест. С еще большей неприязнью националисты внутри и вне прусской Академии наук отнеслись к визиту Эйнштейна во Францию. ”Во всяком случае, соответствующие правительственные инстанции должны были бы обратить его внимание на то, — сетовала одна влиятельная газета, — что для германских граждан, занимающих официальные посты, время для научного сближения с французами является совершенно неподходящим”.

Осенью 1922 года Эйнштейн снова предпринял большую заграничную поездку. На этот раз он отправился на Дальний Восток. Всюду его не только торжественно встречали как великого ученого, но и приветствовали как представителя Германии.

В Китае и Японии он сделал ряд научных докладов перед различными аудиториями, почти все по проблемам теории относительности. Его выступления, ввиду необходимости перевода, часто продолжались свыше четырех часов. Когда однажды он сократил доклад, не считая возможным напрягать внимание слушателей, то заметил, что это было воспринято ими как знак пренебрежения.

Глубокое впечатление на Эйнштейна произвели японский народ и красота японского пейзажа. ”В Японии было чудесно, — писал он Соловину после возвращения.— Тонкие формы жизни, живой интерес ко всему, понимание искусства, интеллектуальная наивность при хорошей понятливости — чудесный народ в живописнейшей стране”.

На обратном пути из Восточной Азии Альберт Эйнштейн и его жена Эльза прежде всего посетили Палестину, впервые побывав на ее земле.

В Иерусалимском университете Эйнштейн говорил о своих исследованиях по теории относительности. Он беседовал также с первыми еврейскими поселенцами. ”Сородичи в Палестине, — сообщал он Соло-вину, — очень мне понравились — как крестьяне, как рабочие, как граждане. Страна в целом мало плодородна. Она станет моральным центром, но не сможет вобрать значительную часть еврейского народа. Вместе с тем я, однако, убежден, что колонизация будет иметь успех”.

Так как Эйнштейн настойчиво выступал за взаимопонимание между еврейскими поселенцами и арабским населением, чтобы обеспечить мирное развитие новых отношений, он не мог солидаризироваться со многими течениями в сионистском движении. По этой причине не все группы сионистов встречали его с распростертыми объятиями. Крайние националисты относились к нему с таким же недоверием, как и приверженцы ортодоксального иудаизма, которые были обижены тем, что он не придавал никакого значения соблюдению древних религиозных обрядов и даже иногда потешался над ними.

Когда его позднее спросили, не пришлось ли ему во время его дальних странствий по разным странам пережить какие-либо приключения, Эйнштейн ответил: ”Приключения я пережил лишь на моей родине, например на заседаниях прусской Академии наук”.

В то время, когда Эйнштейн находился в Японии, ему — в конце 1922 года — была присуждена Нобелевская премия по физике.

Великий теоретик был сравнительно поздно удостоен этой в то время высшей награды в научном мире. К этому времени он в кругах ученых-специ-алистов уже по крайней мере в течение десяти лет считался одним из самых значительных физиков современности. Открытие, послужившее основанием для присуждения премии, он сделал еще в 1905 году. Речь идет об объяснении ”фотоэлектрического эффекта” гипотезой световых квантов. Но хотя ученый был, таким образом, награжден не за его — еще оспариваемые — исследования по теории относительности, а за экспериментально подтвержденное открытие, все же и тут немедленно раздались возмущенные возгласы его врагов. Антисемит Ленард на правах лауреата Нобелевской премии обратился в Нобелевский комитет в Стокгольме с озлобленным заявлением протеста, в котором утверждал, что работы Эйнштейна слишком ”незначительны” для присуждения такой высокой награды.

Присуждение Нобелевской премии чуть не привело к дипломатическим осложнениям. Эйнштейн в то время путешествовал с швейцарским паспортом. Он всегда сохранял свое швейцарское гражданство, приобретенное им дорогой ценой еще в 1901 году, и охотно, даже с известной гордостью, называл себя "швейцарским гражданином”. Но с 1914 года он в качестве "постоянного действительного члена” прусской Академии наук, несомненно, одновременно являлся и прусским подданным, и тем самым "имперским немцем”.

Вопрос о национальной и государственной принадлежности Эйнштейна должен был быть выяснен быстро и определенно, так как отсутствующего ученого на церемонии торжественного вручения премии должен был представлять дипломатический представитель соответствующего государства. Дело, таким образом, дошло до спора о государственной принадлежности между немецким и швейцарским послами в Стокгольме. Каждый из этих двух дипломатов претендовал на право получения от имени знаменитого физика этой высокой награды, которая одновременно означала и почетное отличие для представляемой им страны. Представитель Швейцарии отказался от своей претензии лишь после того, как германский посол предъявил ему телеграмму из Берлинской академии, в которой удостоверялось, что Эйнштейн является "имперским немцем”.

Впрочем, на следующий же день после Нобелевской церемонии министерство иностранных дел преподнесло германскому послу неприятный сюрприз, сообщив, что лауреат все-таки имеет швейцарское подданство.

Поздней осенью 1932 года Эйнштейн покинул виллу Капут, на которой он провел три лета подряд, и вернулся на свою берлинскую городскую квартиру, чтобы в начале декабря отправиться читать лекции в Пасадену. Это стало прощанием с Германией навсегда.

С тех пор как разразился мировой экономический кризис, Эйнштейн стал с большой озабоченностью следить за развитием политических событий в Германии. Он видел, что Веймарская республика превратилась в карикатуру на демократию. После передачи власти милитаристу фон Папену, представителю немецких помещиков и заправил тяжелой промышленности, который переворотом 1932 года отстранил от власти законное прусское правительство, Эйнштейн потерял последние остатки веры в веймарскую демократию. Ввиду этого он уже летом 1932 года подумывал покинуть Европу. Предложение работы во вновь организованном Институте высших исследований (Institute for Advansed Study) в Принстоне к югу от Нью-Йорка пришлось поэтому весьма кстати.

Однако он не имел еще намерения навсегда поселиться в Соединенных Штатах. Он собирался лишь проводить в Принстоне зиму, а весной и летом, как и раньше, жить на своей даче у Темплинского озера и читать лекции в Берлинском университете. В Принстоне он должен был приступить к работе с 1 октября 1933 года.

Берлинская академия не возражала, и была достигнута договоренность, что Эйнштейн на время своей деятельности в Принстоне каждый раз будет получать отпуск без сохранения содержания, что соответствовало действующим инструкциям.

Пересекая океан, Эйнштейн на пароходе "Бельгенланд”, принадлежавшем пароходной компании "Ред Стар Лайн”, объявил о своем выходе из прусской Академии наук. "Условия, царящие сейчас в Герма-нии, — писал он 28 марта 1933 года в четком и ясном заявлении, — заставляют меня настоящим отказаться от своей должности в прусской Академии наук. В течение 19 лет Академия давала мне возможность, не будучи связанным служебными обязанностями, всецело посвятить себя научной работе. Я сознаю, в какой высокой мере я ей за это обязан. Неохотно я покидаю ваш круг также и из-за тех поощрений и прекрасных человеческих отношений, которые я в течение этого долгого времени встречал в качестве вашего члена и которые всегда высоко ценил. Однако связанная с моей должностью зависимость от прусского правительства при создавшихся обстоятельствах для меня неприемлема”.

Еще до того, как это письмо 30 марта прибыло в Берлинскую академию, новый ”рейхскомиссар” в прусском министерстве по делам науки, культуры и просвещения отдал академии распоряжение возбудить против Эйнштейна дисциплинарное дело, если он действительно — как вытекает из газетных сообщений — принял за границей участие в ”антинемецкой травле”.

На пленарном заседании академии 30 марта 1933 года было зачитано заявление Эйнштейна об отставке. Академия приняла заявление к сведению и выразила мнение, что тем самым с ее стороны отпала необходимость предпринять против Эйнштейна какие-либо шаги, так что инцидент можно считать исчерпанным.

Однако фашистское министерство просвещения не могло этим удовлетвориться. Уже поздно вечером того же дня ”рейхскомиссар” передал одному из ученых секретарей академии, правоведу Гейману, свое "настойчивое желание”, чтобы академия публично высказалась по делу Эйнштейна. Поскольку остальных трех ученых секретарей не было на месте, Гейман лично составил текст заявления и передал его в министерство и для опубликования в печати.

В заявлении говорилось, что академия ”с возмущением” узнала об участии Эйнштейна в злобной антинемецкой травле в Америке и во Франции и тотчас же потребовала от него объяснений. "Агитационные выступления Эйнштейна за границей" она осуждает особенно тяжело в связи с тем, что она с давних времен ощущает свою теснейшую связь с прусским государством и всегда поддерживала и сохраняла "национальную идею" "при всей положенной ей строгой сдержанности в политических вопросах". Исходя из этих соображений, академия не видит причин сожалеть об отставке Эйнштейна.

В день антиеврейского бойкота 1 апреля 1933 года это постыдное заявление академии было напечатано в немецких газетах. В Берлине в этот день орды штурмовиков заняли главное здание университета и большинство институтов и клиник. Студенты, ассистенты и профессора еврейской национальности были изгнаны и подвергнуты оскорблениям. Головорезы из штурмовых отрядов заняли также Государственную библиотеку и отобрали у еврейских читателей абонементы. Населению препятствовали входить в магазины еврейских владельцев. А за кулисами этих позорных действий крупнейшее научное учреждение Германии избавилось от самого славного своего члена.

Текст составленного Гейманом заявления и особенно утверждение, что академия не сожалеет об отставке Эйнштейна, отнюдь не всеми членами академии было встречено с одобрением. В частности, Макс фон Лауэ немедленно решительно выступил против него. Кроме того, он выразил протест в связи с тем, что ни одному члену физико-математического отделения не была предоставлена возможность участвовать в составлении текста документа. По настоянию Лауэ, к которому присоединились два других члена академии, на 6 апреля 1933 года было назначено чрезвычайное пленарное заседание академии, которое должно было заняться этим вопросом.

Много лет спустя, в 1949 году, Эйнштейн иронически высказался по поводу своего "выдворения” нацистским режимом: "Уже после того, как я объявил о своем отказе от гражданства, я еще раз торжественно был выдворен гитлеровским правительством. Нет ли здесь некоторой аналогии с делом Муссолини, который, как известно, был повешен, хотя он и без того уже был мертв”.

Вначале ученый проживал в качестве гостя бельгийской королевской четы в небольшом курортном местечке Лекок, неподалеку от Остенде. Он находился под охраной тайной полиции, так как опасались, что немецкие агенты могут организовать на него покушение.

Развитием политических событий Эйнштейн был глубоко опечален. ”Я боюсь, — писал он 23 апреля 1933 года Соловину, — что эта эпидемия ненависти и насилий распространится повсеместно. Это как наводнение — подступает снизу вверх, пока те, кто наверху, изолированные, запуганные и деморализованные, тоже не погрузятся в пучину”.

Молодому физику Леону Розенфельду, ученику Макса Борна, посетившему Эйнштейна в Брюсселе, чтобы обсудить с ним вопрос о мерах помощи находящимся в изгнании немецким физикам, он сказал: ”Да, теперь они сжигают мои книги в Берлине... Ах, то, что такая "революция” извлекает на свет божий из человеческого нутра, малопривлекательно. Как будто помешали ложкой в горшке с затхлой водой, и вся грязь всплыла на поверхность”.

Но наиболее трагично было то, что многие немецкие евреи возложили на Эйнштейна ответственность за те ужасы, которые теперь на них обрушились. Они вообразили, что его открытое выступление против гитлеровского фашизма вызвало или обострило предпринятые против них репрессии. Еврейские организации в Германии публично заявили о том, что они не имеют ничего общего с Эйнштейном. Они даже призывали отречься от него. "Таким образом, мы получаем больше писем с выражением ненависти от евреев, чем от нацистов", писала его жена Эльза в начале апреля 1933 года своей подруге в Париж; с горечью она добавляет: "Разве не трагично, что те же люди, для которых он был кумиром, теперь забрасывают его грязью? Они сняли все его портреты и даже сжигали их".

Эйнштейн неустанно старался как-то ослабить бедствия изгнанных фашистами еврейских ученых. "Если Вам придется увидеть бежавших из Германии еврейских академиков, — писал он Соловину, — побудите их связаться со мной. Я вместе с несколькими друзьями хочу попытаться создать за границей (в Англии?) еврейский университет, где могли бы читать лекции доценты и профессора из евреев, чтобы хоть как-то удовлетворить самые насущные нужды и создать для них нечто вроде духовного убежища".

Что касается самого Эйнштейна, то у него не было недостатка в предложениях новой работы. Университеты в Париже, Мадриде и Иерусалиме предложили ему кафедры. "Теперь у меня больше профессорских кафедр, чем разумных мыслей в голове”, — писал он, сопроводив эти слова грубоватой поговоркой.

Летом 1933 года Эйнштейн выступил с лекциями в Англии: в Глазго и Оксфорде. Затем он поехал в Америку, чтобы с октября приступить там к заранее обусловленной научной работе.

В гитлеровской Германии имя Эйнштейна было под запретом. Теорию относительности порочили как "большевистскую физику”. Лишь немногие ученые осмеливались в своих лекциях и докладах говорить об Эйнштейне и теории относительности. Те, кто это все же делал, как Макс фон Лауэ или Вернер Гейзенберг, получали служебные порицания.

В письме своему голландскому другу Паулю Эренфесту Эйнштейн с горечью говорил о потрясающем отсутствии мужества, которое обнаружили "образованные” немцы. В своем ответе венскому физику Ган-су Тиррингу, противнику милитаризма и поборнику научных идей Эйнштейна, он заметил, что представители научного мира не выполнили своего долга, состоящего в том, чтобы со всей страстностью защищать духовные ценности. Еще в 1940 году Эйнштейн сказал одному гостю из Цюриха: ”Я всегда надеялся, что немецкие университеты будут вести борьбу за свободу. В этом я разочаровался”.

Разочарование Эйнштейна по поводу капитуляции немецкой интеллигенции перед фашистской диктатурой Гитлера с годами все более возрастало. Под впечатлением страшных преступлений, совершенных немцами во время второй мировой войны по отношению к миллионам беззащитных евреев, в душе Эйнштейна возникло непримиримо отрицательное отношение ко всей немецкой нации.

В 1933 году Эйнштейн говорил еще о кучке ”больных демагогов”, обманывающих и использующих для своих целей политически неразвитый народ. После 1945 года он — за редкими исключениями — уже не делал более различия между сбитым с толку немецким народом и его политическими растлителями. Об этом свидетельствуют потрясающие документы.

Так, в конце декабря 1945 года Эйнштейн писал физику-атомнику Джемсу Франку, что ”немцы” по хорошо продуманному плану истребили миллионы гражданских лиц; немногие порядочные люди, оказавшиеся среди немцев, ничего не меняют в общей картине.

Мюнхенскому физику Арнольду Зоммерфельду, просившему его снова стать членом Баварской Академии наук, он ответил: ” Немцы убивали моих еврейских братьев; я не хочу более иметь с ними ничего общего, даже если речь идет о сравнительно безобидной академии”.

Незадолго до этого Эйнштейн уже отклонил просьбу Германской академии наук в Берлине. В ответ на телеграфное заявление ее президента, что академия, "чувствуя глубокое отвращение ко всей прошлой несправедливости по отношению к нему”, просит его о восстановлении его членства в академии, Эйнштейн написал: ” После всего страшного, что было, я не вижу возможности принять предложение Германской академии”.

То же самое относится и к ”Обществу имени Макса Планка”, как после его реорганизации в 1948 году было названо бывшее ”Общество кайзера Вильгельма”, к которому Эйнштейн принадлежал в качестве директора института.

Отто Ган, который в качестве президента этого общества просил Эйнштейна стать его иностранным членом, получил в конце декабря 1949 года твердый отказ. Ему больно, писал Эйнштейн, от того, что он вынужден ответить "нет" Гану, одному из немногих людей, сохранивших порядочность и в те страшные годы делавших все, что было в их силах. Однако он не может поступить иначе. "Преступления немцев — поистине самое отвратительное, что только можно обнаружить в истории так называемых цивилизованных наций. Поведение немецкой интеллигенции — в целом как группы — было ничем не лучше, чем поведение черни”. При таких обстоятельствах он испытывает непреодолимое отвращение против участия в чем-либо, что какой-либо стороной связано с официальной жизнью Германии.

Из отвращения к немецкому антисемитизму и его ужасным последствиям Эйнштейн не хотел также, чтобы в Германии публиковалась еще какая-нибудь из его работ. "Я не желаю, чтобы труды, автором которых я являюсь, выходили в Германии, — из чувства еврейской солидарности”, — говорится в его письме Максу фон Лауэ от апреля 1950 года.

Взаимопонимание между народами, мирное сосуществование государств с различным социальным строем, запрещение ядерного оружия, борьба против пропаганды войны — вот вопросы, которые в последние годы жизни Эйнштейна стояли в центре его внимания, его раздумий и общественно-политической деятельности.